Следствие не закончено
Шрифт:
Но ответ из Москвы пришел, и скорее, чем можно было рассчитывать.
Ефим Григорьевич даже глазам своим не поверил: он долго вертел письмо в руках, но, заметив почтительное любопытство на лице Антоши-письмоноши, приосанился и с величайшей осторожностью вскрыл конверт.
Читал Чивилихин медленно, беззвучно шевеля губами, словно разжевывал каждое слово.
— Поздравляют, вероятно? — спросил любопытствующий письмоносец.
— Угу… Поздравляют, более или менее, — не очень уверенно отозвался Ефим Григорьевич.
— Прелестная ваша жизнь. Каждому бы такое удовольствие, — без зависти сказал Антоша и пошел разносить письма по другим домам.
Чивилихин сел к столу, нацепил очки и еще раз прочитал письмо. Начиналось оно так:
«Дорогой Ефим Григорьевич. Президиум Верховного Совета вместе с вами радуется доблести вашего сына…»
Начало письма было настолько приятное, что просто не хотелось с ним расставаться — читал бы да перечитывал.
Но через десяток строчек шли менее радующие слова:
«…В личные отношения вашей дочери и вашего односельчанина Егора Васильевича Головина мы вмешиваться не вправе. Однако нам кажется, что девушка, вышедшая из такой хорошей, трудовой семьи, не позволит себе совершить неблаговидный поступок, и в этом отношении хорошее влияние на нее должны оказать вы, как отец, и ваш сын, а ее брат — Герой Советского Союза Сергей Ефимович Чивилихин».
А в конце письма шли строчки, совсем уже обидные для Ефима Григорьевича:
«Вряд ли справедливо вы противопоставляете себя и свою семью «какому-то» Головину. Мы, правда, не знаем, что из себя представляет товарищ Головин, и не могли понять из вашего письма, чем вызвано ваше возмущение, но такое противопоставление неверно в принципе. На примере собственного сына вы можете видеть, что каждый рядовой гражданин нашей страны может заслужить высокую награду и всенародное уважение. Поэтому все наши знатные люди должны непрестанно помнить, что они вышли из народа».
Письмо не обрадовало Ефима Григорьевича, хотя в душе он и почувствовал, что Калинин хорошо разбирается не только в делах государственных. И нужды простого человека Михаилу Ивановичу близки и понятны.
Грехалов расстраивался совсем по другой причине. Дело в том, что секретарь райкома Коржев в разговоре с Евтихием ни единым словом не обмолвился, что собирается приехать в Новожиловку и лично принять участие в облаве на волков. Но… таков уж был язык у Евтихия. Подвижной свыше меры.
И вот в это праздничное утро Евтихий Павлович сидел у окна, смотрел на снующих вдоль улицы лыжников и понуро слушал язвительную речь своей жены. А Зинаида Тихоновна, воспользовавшись угнетенным состоянием мужа, попутно отчитывала его за то, что, в сущности, отнюдь не подлежало осуждению.
— Третью зиму магазин держит, всех баб ублажает, а жене никогда паршивой селедки в гостинец не принесет!
К чести Грехалова сказать — в другое время он моментально поставил бы настырную супружницу на место, но сейчас Евтихию было не до того. И надо же было ему расписаться за секретаря райкома. Узнают комсомольцы и Никифоров — мало того что на смех поднимут, еще и привлекут за вымысел.
Однако когда вошедшая в критический азарт жена сказала:
— Это уж никудышный муж, который жену за керосином в череду держит, — Евтихий неожиданно вскочил со стула и заорал:
— Смотри, заноза! Эт-то кто едет, а?.. Доставай сию же минуту костюм — серенький в полоску! И кипятку в стакан нацеди, бриться буду! Грехалов, брат, словечка попусту не выпустит.
В Новожиловку действительно приехали секретарь райкома Коржев и капитан Ступак.
Райкомовская кошевка быстро катилась по укатанной середине улицы, а по обочинам, не отставая, бежали на лыжах комсомольцы, выкрикивали приветственные слова. Из калиток выбегали бабы. И хотя секретарь райкома был не такой уже редкий гость в Новожиловке, но сегодня его приезд тоже всем казался событием праздничным.
Вскоре у избы Никифорова, куда зашли Коржев и Ступак, собралась порядочная толпа колхозников. Старики отрядили в избу посланца — Костюньку Овчинникова:
— Иди-ко, Константин, покличь секретаря сюда. Пусть объяснит нам толково про замирение: газета — одно дело, а живой человек — другое.
В избе Никифорова кроме приехавших из района и хозяев сидел Егор Головин. Жена Никифорова стояла у двери, готовая каждую минуту сорваться с места, чтобы услужить гостям. К матери тесно прижималась десятилетняя дочь Любушка. Еще один ребенок — четырехлетний крепыш Тарас — стоял в двух шагах перед Коржевым, держа в руках надгрызенную морковку, и сурово смотрел в лицо секретаря райкома.
Коржев оживленно рассказывал капитану Ступаку:
— И не было тогда для наших бойцов ничего страшнее, чем этот самый танк системы «Рено». Пулей ты его не возьмешь, а какое было у этих молодцов, — Коржев кивнул на Никифорова, — оружие, кроме винтовки? Разве что вилы. Ну и отступали. Но что значит охотничья сметка! — В этом месте рассказа Коржев обратил наконец внимание на стоящего перед ним строгого Тараса и легонько ткнул его пальцем в тугой животик.
— Ты сто балуесся? — сказал Тарас.
Но секретарь райкома вновь повернулся к Ступаку:
— Бекасинником уничтожили этот танк партизаны.
— Дробью? — удивился капитан.
— Именно дробью, да еще и самой мелкой!.. Может быть, сам расскажешь, Иван Анисимович?
Никифоров, слушавший рассказ Коржева с интересом, как посторонний, смущенно усмехнулся:
— Трудное это дело — рассказывать про свои дела… В яму мы хотели тот колчаковский танк сковырнуть, а он, дьявол, будто нюхом чует, где ему ловушка приготовлена. Ну, я и надумал, и что интересно — ночью мне эта мысль пришла, будто приснилась… У нас в ту пору некоторые мужики с охотницкими ружьями партизанили. Собрал таких: «Заряжай, говорю, ребята, свои двустволки и берданки бекасинником». Смеются: «Чирят, говорят, что ли, будем промышлять?» — «Не чирят, дурьи головы, а танк!» Замолчали мои охотнички, но вижу, смотрят на меня подозрительно. Спятил, дескать, взводный. Однако, когда объяснил свой стратегический план, — одобрили. Залегло нас с ночи четырнадцать человек. Тут, например, село Солодари, от села и аж до монастырских озер — поскотина, а за поскотиной вдоль большака лопухи растут. Зда-аровые лопухи! Вот тут мы и примостились.
— Черт-те что!.. Прямо противотанковая батарея! — Коржев весело покрутил головой, достал пачку с папиросами. — Ну, ну?
— Да, пожалуй, и рассказывать-то больше нечего. — Никифоров осторожно вытянул из пачки папироску, не спеша раскурил, дважды затянулся и лишь после этого продолжил рассказ: — Шире, дале — как подошел тот танк к нам шагов на восемьдесят, а может, и поближе — мы по смотровой щели и начали бекасинником стегать. Зарядов двадцать выпустили в момент. Смотрим, машина — тыр, пыр и стала!.. Ослепили, значит, водителя. Ну, а когда беляки на выручку в пешем строю сунулись… Это уж для нашего брата, сибиряков, дело привычное.
— Вот она, братцы, — солдатская смекалка! Никакой техникой ее не заменишь, — сказал капитан Ступак.
— Товарищ Коржев, — нерешительно вмешался в разговор Костюнька Овчинников, с нетерпением ожидавший окончания известного ему рассказа. — Там вас народ ждет: уж очень все интересуются международным положением. Совсем она кончилась, война, или временное перемирие?.. Может быть, и товарищ командир выступит. Очень просят колхозники. А старики говорят — все равно не выпустим секретаря, покуда не объяснит.