Чтение онлайн

Небось сам и сочинил.

Впрочем, можно было понять и Митьку: конечно же этому некогда разгульному парню казались малопривлекательными все девушки, кроме… Ну, как тут снова не припомнить старинное изречение насчет того, что нередко сходятся и крайности: разве же не диво, что уже после нескольких встреч почувствовали взаимопритяжение еще не полностью прощенный правонарушитель и девушка, которую комсомольцы стройуправления избрали — и только при четырех воздержавшихся! — своим оргом отнюдь не за красивые глаза. Впрочем, и глаза у Маши-крохотули были — глянул и дышать перестал! Да если бы только глаза…

Хотя при первой встрече в комитете комсомола секретарь Крохоткова не проявила особой симпатии к представленному ей громовцами молодому лагернику, но вскоре, после того как Небогатиков стал полноправным членом молодежной бригады, Маша-крохотуля сама вызвала его в комитет и начала разговор с такой направляющей фразы:

— Поскольку, Митя, ты теперь вступил на честный трудовой путь…

Дальнейшие слова для Небогатикова уже не имели существенного значения: неоднократно выслушивал он наставления и в лагере. Но что такая не только привлекательная, а и облеченная доверием девушка обратилась к нему на «ты» и даже назвала Митей… это, братцы, надо ценить!

Конечно, не скоро Небогатиков утвердился на почтенном пути. Поначалу и на работе, по лагерной привычке, мог Митька словчить, поскольку работали громовцы зачастую поврозь, а получка была общая и распределялась «по едокам», и приврать не стеснялся при случае, да и «горючим подзаправиться» был не прочь. Но, как ни странно, именно то обстоятельство, что никто из его новых товарищей, как казалось Небогатикову, даже не замечал этих вообще-то не столь уж существенных изъянов в его поведении, начало вызывать у Митьки что-то вроде досады: «Видно, только на словах да разве еще на футбольном поле эти лопухи друг за друга горой!»

Вот почему Небогатикова даже поразило, когда однажды его наставник по работе Ярулла Уразбаев спросил в минуту перекура как бы между прочим:

— Интересно, Небогатик, ты своей мамашке деньги посылаешь?

— А то нет! — не задумываясь соврал Митька. — Только позавчера перевел. Тридцать дубов. Могу показать квитанцию.

— Не можешь, — сказал Ярулла дружелюбно.

— Да ты что?!

— Ничего. Эта получка был малый: шестьдесят семь рублей сорок копеек, а ты и в субботу хорошо погулял на пристани, и вчера ложился на койка… поздно.

Такое вмешательство в его личные дела сначала удивило, а затем и обозлило Митьку.

— Кто это вам стучит?.. Интересно! — спросил он, ввернув для язвительности любимое словцо Яруллы.

— Стучат, когда дверь на замок заперт, — рассудительно возразил Ярулла. — А мы живем открыто и не только кушаем и спим рядом. Мне не веришь, Михаил Иванович спроси: он первый за тебя на собрании хорошее слово сказал.

Этот разговор двух парней, который стороннему слушателю, возможно, показался бы пустячным, для Митьки не прошел бесследно. И особенно подействовало упоминание о бригадире — «он первый за тебя хорошее слово сказал». И еще Митька понял, что, несмотря на то, что после «убытия» из лагеря никто специально за ним не наблюдал, вся его жизнь была на виду, а отвечал за свои слова и поступки не только он сам.

Вообще-то с круговой порукой Небогатикову приходилось сталкиваться и раньше. Но среди преступников верность слову в подавляющем большинстве случаев зиждется на страхе перед расплатой, а соучастники темных дел только на словах становятся друзьями. Истинный друг только Человек Человеку.

Еще более неожиданным — и, пожалуй, прежде всего для самого Митьки — получился вечером того же дня разговор его с Громовым.

— О чем задумался, детина? — спросил Михаил, обративший внимание на необычайно сосредоточенный вид Небогатикова: Митька возлежал на кровати с баяном на животе, но не играл, а только пощелкивал клавишами.

— Рублишек двадцать ты мне не подкинешь, Михаил Иванович? — неожиданно и несвойственным ему просительным тоном сказал Митька и, подметив удивление на лице Михаила, пояснил: — Мамаше, понимаешь, хотелось бы перевести побольше, поскольку на будущей неделе… у нее намечается день рождения.

Насчет дня рождения Митька опять «подзалил», за что, впрочем, сразу же мысленно осудил сам себя.

— Ну, какой же разговор! — даже обрадованно отозвался Михаил и, присев к Митьке на кровать, добавил: — Да, не ошиблись мы в тебе, Дмитрий Никонович!

В ответ Небогатиков широко развернул мехи баяна и без всяких переборов неподходяще весело рванул грустный мотив любимой песни громовцев — «…у незнакомого поселка, на безымянной высоте…».

«Не ошиблись! Не ошиблись!» — простенькие, а какие замечательные слова. Петь бы их!

И она — Маша, Машенька, Маша-крохотуля! — тоже не ошиблась, когда — сама первая, заметьте! — призналась, что давно уже — питает к Мите симпатию.

Правда, тут же оговорилась: поскольку комсомол оказал ей, Марии Васильевне Крохотковой, такое доверие, а он хотя и взят на поруки теми же комсомольцами, но… «Да ты сам, Митюша, теперь должен понимать, что личное у нас не должно отделяться от общественного!»

Если на такую сознательную фразу Небогатиков натолкнулся бы в газете или услышал на докладе, посвященном проблемам комсомольской морали, он, весьма вероятно, не придал бы ей серьезного значения. А может быть, по свойству своего ершистого характера, и съязвил бы: дескать, «пой ласточка, пой!». Но поскольку это «указание» исходило из уст, а точнее сказать, из весьма притягательных губок девушки, которая…

Короче говоря, высказывание Маши-крохотули Митька не только воспринял как откровение, но и сам изрек с таким же убеждением слова, тоже, по сути, не совсем подходящие для интимного объяснения:

— Да, Машенька, с сегодняшнего дня нам с тобой во всем надлежит придерживаться…

И хотя Небогатиков, не закончив словесного обращения, с некоторой опаской привлек к себе миниатюрную фигурку девушки, Крохоткова отлично поняла, чего им обоим «с сегодняшнего дня надлежит придерживаться».

Вот когда оно наступило — настоящее!

Казалось бы, никакая тучка не осмелится затемнить такой солнечный, на диво прозрачный денек, ничто не может омрачить такие сердечные проводы, какие организовали Небогатикову его друзья на небольшой, отгороженной от общего зала веранде пристанского ресторана.

И два составленных столика были густо уставлены питием и яствами, и рижский транзистор — Митькину мечту! — торжественно вручили ему товарищи по бригаде, и три розы, точно как в старинном романсе — «две алых, одна белоснежная», преподнесла Митьке его Машенька.

Свой первый честно заработанный отпуск Небогатиков решил провести в рязанском городе Сапожке, навестить мать — Анну Прохоровну Небогатикову, до сухоты истосковавшуюся по своему заблудшему Митюше за время его почти трехлетнего отсутствия.