Чтение онлайн

Зато полностью и вполне благополучно определилась судьба наиболее легкомысленного, чтобы не сказать — непутевого, героя романа — Митьки Небогатикова. Думается, что и у читателя должка возникнуть уверенность, что столь жестокие потрясения, которые чуть было не погубили этого ершистого и жизнелюбивого по натуре паренька, сыграют решающую роль в его будущности.

А кроме того, весьма и весьма существенную помощь Митьке в его «новорождении» окажет Маша-крохотуля, девушка, которую комсомольцы стройуправления избрали своим оргом отнюдь не за красивые глаза.

Сложнее дело обстоит с ведущим героем романа: трудно, ой как трудно будет Михаилу Громову, при его, возможно, излишне самолюбивом да и строптивом характере, восстановить отношения с девушкой, которую он с полным основанием уже называл своей невестой.

И не только последняя в романе встреча и разговор, обострившийся до пощечины, обусловили окончательный, как казалось Михаилу, его разрыв с Катюшей: не меньшую, если не большую роль сыграл тот психологический настрой, который явственно прозвучал в словах Михаила, высказанных им отцу накануне отъезда Ивана Алексеевича из Светограда:

— Вот сейчас, папа, я поступил бы не так, как… тогда. И даю вам честное слово, что впредь никогда и ни в чем не погрешу против своей — теперь уже по-настоящему комсомольской! — совести!

Возможно, стороннему человеку такое обращение сына к отцу показалось бы излишне… ну, превыспренним, что ли. Но для Ивана Алексеевича эти слова прозвучали как еще одно подтверждение тому, что его некогда блудный сын сейчас верно и твердо ступает по жизненному пути.

И даже то, что Михаил сначала было согласился взять отпуск в отбыть вместе с отцом в Москву, а в день отъезда, когда уже и билеты на теплоход были на руках, неожиданно передумал, сначала показалось Ивану Алексеевичу обидным, но по зрелом размышлении…

— Тут уж, дорогой Петр Петрович, никуда не подашься — наша кровь, громовская! Давно замечаю, что в деда Алексея Алексеевича мой Михаил пошел. Первым плотогоном по всему Волжско-Камскому бассейну был наш папаша, и, как тогда говорили, «самому уряднику Алешка-гром не сворачивает!».

Так горделиво и растроганно высказался Иван Алексеевич Громов, безотрывно глядя на рослую фигуру сына, замершую, как по стойке «смирно», в отдалении от толпы провожающих теплоход «Москва».

На это Петр Петрович Добродеев отозвался так:

— Да-а… этот мужичок своего добьется!..

Блеклый свет угасающего мартовского дня скуповато освещает горницу в крестьянской избе: стол, склонившегося над книгой худенького вихрастого паренька Васятку Торопчина и мать Васятки — рано постаревшую Анну Прохоровну, сидящую у окна с шитьем.

Васятка читает нараспев и даже притопывает ногой: так стихотворение запоминается легче. Начало идет гладко, но дальше заминка.

— «Взбесилась ведьма злая…» «Взбесилась ведьма злая…» — упрямо и сердито твердит Васятка, вперив глаза в потолок, как будто где-то там спрятались выскочившие из головы строчки.

— Ведьма, что и говорить! Счастливец, кто эту зиму переживет и от напасти убережется, — Анна Прохоровна горестно вздыхает и смотрит в окно.

— «Взбесилась ведьма злая…» Тебя тут еще не видали! — Васятка скидывает на пол вскочившую на стол и усевшуюся на раскрытую страницу небольшую серую кошечку.

Тихо в избе. Тепло, уютно.

А за окном метель. Теплый, но резкий, порывистый ветер гонит над землей пухлые и тяжелые хлопья снега, белоснежной скатертью застилает просторную улицу села и, вырвавшись за околицу, закручивает над землей снежную сумятицу бурана.

Ветер и снег, снег и ветер гуляют по полям, как братья-разбойники. Прячут от глаз человека дороги и тропки. Сегодня они хозяева. От них скрываются по лесам и рощам, по балкам да оврагам, по густым кустарникам да по глубоким норам и клочковатый, отощавший за зиму волк, и рыжая продувная бестия лиса, и красноглазый моргун заяц беляк.

Но вот сквозь густой падающий снег начинают чернеть силуэты. Один, другой, третий…

Увязая в целине, отворачиваясь от снега, слепящего глаза, колхозники перетаскивают плетеные щиты и укрепляют их на новых местах. А ветер сразу же начинает наметать около щитов сугробы.

Снег забирается в рукава, за пазуху, за воротники полушубков, тает на разгоряченных лицах и стекает ручейками.

— Добро, добро, ребятушки! Ай да благодать!

Люди — их не так много, три-четыре десятка — настойчиво пытаются обуздать снежную стихию. Работают сосредоточенно, подбодряя друг друга выкриками. И все в новых и новых местах вырастают в поле щиты, а около щитов — сугробы снега.

— Вот сыплет! Как из худого решета.

Иван Григорьевич Торопчин долго стоял на крыльце райкома, как бы не решаясь выйти из-под укрытия на метель. Обдумывал что-то, хмурился, стягивая густые, с крутым изломом брови. Пробормотал сердито:

— Наверняка опять там. Вот человек!

Туже запахнул полушубок, надвинул шапку и решительно спустился с крыльца.

От райкома до чайной «Досуг колхозника» было всего несколько минут ходьбы. Но когда Торопчин, пригибаясь навстречу ветру, пересек площадь и подошел к двухэтажному каменному дому старинной церковной кладки, где помещалась чайная, мокрый снег облепил его, как маскировочный халат.

Довольно просторное, но приплюснутое низким потолком помещение было почти безлюдно. Только за одним из столиков сидел, глубокомысленно уставившись в тарелку с огурцами, уполномоченный райпотребсоюза да за буфетной стойкой разговаривали две женщины — официантка и буфетчица.

— А в Тамбове у моего Кузи живет приятель. Не то начальник милиции, не то инспектор какой-то. Словом, в больших должностях человек, — с жаром рассказывала буфетчице официантка — чернявая женщина в белом кокетливом переднике и больших валяных сапогах. — Ну, он, значит, Кузе и объяснил: все министры в Москву съезжаются. От каждой страны по восемь человек!

Торопчин, задержавшийся у дверей и шапкой сбивавший с себя снег, прислушался.

— Экая сила! — изумилась буфетчица, невысокая старушка с хитровато-благостным личиком. — И что их сюда несет?

— Договор с нами подписать хотят. На взаимную помощь.

— Врет он нестерпимо, твой Кузя, — не отрывая сосредоточенного взгляда от огурцов, сказал уполномоченный райпотребсоюза.

Из-за ширмы, отгораживавшей один из углов чайной, доносились возбужденные, перебивающие друг друга мужские голоса. Там за столиком, густо уставленным пивными бутылками, сидели три человека, все трое фронтовики: Федор Васильевич Бубенцов и два его приятеля — механик МТС Лоскутин и исполкомовский шофер Мошкин.