Чтение онлайн

Рецептура самогоноварения от Валентина Рыбушкина в самом деле была эксклюзивной. Осип с Иваном ощутили это на себе в полной мере.

Мера составила полтора литра.

Конечно, эта самая «мера» не дала им возможности вернуться обратно в дом Рыбушкина, как было предложил Осип в пьяном угаре. И это было хорошо.

…Потому что если бы они пришли к нему в дом, то их глазам предстала бы страшная картина: старый вор в законе лежит, пронзенный кольями железной решетки, огораживавшей палисад, и из угла мертвого рта выбегает, как ленивая кроваво-красная змейка, подсыхающая струйка крови.

Оскал мертвого серого рта блекло обозначает сардоническую усмешку ненависти.

Они ночевали, разумеется, на месте употребления упомянутой полуторалитровой «меры». Просто по-другому не получилось бы — к моменту опустения бутыли коэффициент транспортабельности Осипа и особенно Ивана Саныча составлял жирный и уверенный ноль. Так что утром мало не показалось: похмелье было такое, словно весь мир сговорился против несчастной парочки недавних парижских визитеров и обрушил на них весь сонм кар, как-то головная боль, пустыня Атакама в глотке и на губах, а также законченное ощущение того, будто по всему телу проехали катком асфальтоукладчика.

До Петербурга в целом и в частности — до улицы Сантьяго-де-Куба (которую похмельный Астахов именовал то Рио-де-Жанейро, то Иван-да-Марья) добрались в полусне на попутке. Не глядя отдали все деньги, которые при них были, и тут же об этом пожалели, потому что Ивану Санычу чудовищно хотелось выпить пива, а Осип буквально грезил холодненьким кефиром.

Но какие-никакие деньги были в квартире, а между путниками и упомянутой жилплощадью пролегла пропасть в лице отключенного двое суток назад лифта и пятнадцати лестничных пролетов, к тому же отчаянно выскальзывающих из-под ног: их только что вымыла диверсантка уборщица, очевидно, работавшая на французскую внешнюю разведку.

Еще полчаса угробили на открывание двери, потому что у обоих жутко дрожали руки, а Ивана Саныча и вовсе молотило так, будто он находился под перманентным воздействием электрического тока.

Войдя, обрушились куда Бог послал.

Продрав глаза в половине четвертого, Иван Александрович обнаружил, что Бог послал его на коврик в прихожей, а Осип и вовсе пришел к неутешительному выводу, что его судьбой распорядился тот же, кто руководил жизнью сержанта Карасюка. Благо Осип заснул в туалете, обняв унитаз, как стан любимой женщины.

Последующие полтора часа, которых недоставало до истечения указанного Рыбаком срока, протекли в жуткой спешке, щедро сдобренной всяческими недомоганиями на почве не отпускающего похмелья. В связи с этим Иван Саныч решил выудить из холодильника что-нибудь холодненькое и похмелеутоляющее. Он открыл холодильник, едва ли не сунул голову внутрь, а потом недоуменно спросил:

— Осип, тут у меня был квас. Ты не брал мой квас? Осии-и-ип!!

— Чаво? Квас? А на хрена, Саныч, мне твой квас? Он же не водка и не… ить… ентот… пиво, стало быть. Не брал я.

— А куда же он тогда делся? — озлился Иван Саныч. — Испарился, как эфир? Погоди… а куда делась моя ветчина, а тут еще был йогурт?

— Прекрати материться, Ванька, — равнодушно откликнулся Осип.

Непредвиденная пропажа, вслед за квасом, еще и йогурта окончательно вывела из себя из без того взвинченного Астахова. Он бешено хлопнул дверью холодильника и объявил Осипу, что давно не видел такой жадной, прожорливой и брехливой скотины, как месье Моржов.

Осип напружинился.

— Ты тово… не лайси, Саныч, — сказал он угрюмо, играя складками на помятой физиономии. — Можешь и схлопотать. Я же не говорю вот, что ты съел мое сало.

— Я? Съел? Какое, на хер, сало?!

— Свиное, соленое. По хохляцкому рецепту. Как говорил один мой знакомый, пока не откинулся от пьянства — подкожная клетчатка свиньи, обработанная-от ентим… хлористым натрием.

— Химик, едри его в дышло!

— Сало у меня лежало, ан нет его. Вот тут бумажка валяется просаленная, в котору оно завернут было.

— Да ты что же, хочешь сказать, что я сожрал твое вонючее сало, которое вытопили из копыта старого задроченного борова? — взвился окончательно выведенный из себя Астахов. — Да я вообще сырое сало не ем, и не ел никогда, а ем только копченое, как то, которое дал нам этот Рыбушкин… ты же знаешь!..

— Да мало ли что… — задумчиво проговорил Осип. — У каждого что-то случается в первый раз.

Он стал и начал мерить шагами квартиру. Иван подозрительно-злобно смотрел на него, а потом осведомился с неприкрытой насмешкой:

— Сало ищешь?

— Да не сало.

— А что же?

— Да так. — Осип склонился над половичком в прихожей, а потом и вовсе встал на колени и почти уткнулся носом в пол, как собака-ищейка. — Иди-ка сюда, Саныч.

— Ну чего там еще? — недовольно спросил Ваня.

— А посмотри-ка сюда. Вот это.

На фрагменте половичка, указанного Осипом, был след человеческой ноги. Ваню он совсем не впечатлил, потому как весь половичок был истоптан. Но Осип настойчиво тыкал пальцем именно в этот след, а потом приложил к нему свой башмак, и выяснилось, что след как минимум на два сантиметра меньше Осиповой лапищи сорок седьмого размера.

— Выходит, что это, значица, твой след, Ваня, — объявил Осип. — Или у тебя есть, стало быть, другое мнение?

— Выходит, что так, — буркнул Иван. — Ты бы лучше вспомнил, когда холодильник обожрал.

Но Осип не угомонился. Он цепко ухватил Ваню за щиколотку и заставил наступить на показавшийся ему подозрительным след. Ваня ожесточенно брыкался, но у Осипа была железная хватка.

…Тут же выяснилось, что у Моржова была еще и железная логика. И незаурядная наблюдательность.

Потому что след — свежий, недавний след — не принадлежал и Астахову. Ванина нога была гораздо меньше.

— Ого! — сказал Осип. — Не нрависси мне это. Сдается мне, что тут кто-то был. И кто-то не очень брезгливый, раз не побрезговал твоими витчинами, квасами да ентими… ебартами. И мое сало прибрал.

— Так это, верно, моего отца нога! — сказал Иван Александрович. — Ты, Осип, совсем из ума выжил. Совсем ничего не соображаешь.

— Чаво? Твоего отца? Да у Ильича нога ишшо меньше твоей! Уж я-то хорошо его ногу знаю!

— Черт… — пробормотал Ваня. — Значит, ты думаешь, что тут без нас кто-то был?

— Все может быть.

— Ты-вою мать!!

Тут часы пробили половину пятого. Было впору идти, чтобы только-только не опоздать при самом благополучном добирании до места «стрелки», Иван Саныч сел в кресло и заявил, что пусть его убьют прямо в этом кресле, потому что он никуда не поедет и вообще собирается отказаться от этого проклятого наследства и никогда больше не произносить имен Жодле и Магомадова-Мага. Ведь за ними следят по пятам, и, быть может, он и сейчас в прицеле киллера.