Чтение онлайн

После школы Элеонора была счастлива первые несколько лет просидеть дома. Она играла на пианино в любительском трио и ходила в класс акварели. Она завела привычку устраивать небольшие званые ужины, куда приглашала студентов-медиков и молодых врачей из больницы Сент-Энн. Среди младшего персонала считалось за честь получить приглашение на вечеринку у мисс Стефенс. Она начинала с участия в сборе пожертвований для Сент-Энн, но скоро получила предложение стать членом благотворительного совета больницы.

И все же, встретив в начале прошлого года свое двадцатичетырехлетие, она чувствовала неудовлетворенность. Ее день рождения — обед с пятью переменами блюд на двенадцать персон — прошел ровно. Комплименты — «Дорогая Элеонора, вы такая замечательная хозяйка! Вам так повезло, Сельвин!» — были дежурными. На протяжении последних семи лет она слышала их ежегодно, и не то чтобы считала их неискренними — ничуть, просто они уже становились устрашающе предсказуемыми.

Как-то в продуктовом отделе «Фортнума» Элеонора встретила Хилари Тейлор, и это заставило ее всерьез задуматься о будущем.

— Как хорошо, что мы встретились, дорогая, — сказала она и чмокнула Хилари в щеку. В школе на Хилари все смотрели свысока, потому что она была довольно прыщавой, и еще потому, что ее мать сдавала комнаты. Теперь, как отметила Элеонора, кожа Хилари была бархатистой и безукоризненно чистой.

— Собираешься что-то испечь? — спросила она.

В корзинке у Хилари лежала банка вишни в ликере.

Та оглушительно расхохоталась.

— Господи, нет, конечно! Я и понятия не имею, как это делается. Я их ем, когда у меня запарка — помогает не спать. Уж не знаю, сахар действует или мараскин, но факт.

За чаем с ячменными лепешками Хилари рассказала, что теперь она — редактор модного журнала под названием «Шантильи». Элеонора не могла не поинтересоваться происхождением кольца с бриллиантом у нее на безымянном пальце.

— Джальс — гонщик, — объяснила Хилари. — Не знаю, выйду ли я за него: он хочет увезти меня в Аргентину, а я обожаю свою работу.

Потом она, в свою очередь, полюбопытствовала, чем занимается Элеонора. Элеонора ответила, как отвечала всегда:

— Ну, как обычно. Работаю в больнице. Приглядываю за отцом. — И вдруг впервые, говоря это, почувствовала себя скучной, даже старомодной, а не как раньше — трогательно благородной.

Повисло молчание. Потом Хилари сочувственно произнесла:

— Бедняжка. Домашние хлопоты так приземляют, да?

Горькие слова Хилари оставили шрам в душе Элеоноры. Вечером, разглядывая себя в зеркале, она словно заново увидела свой деловой костюм из дорогого твида, продуманную прическу и вспомнила рассыпанные по плечам кудри Хилари и стильный покрой ее платья. И еще она увидела, что за несколько коротких лет из «умницы Элеоноры, которая после смерти матери храбро взвалила на свои плечи груз взрослых забот и прекрасно справилась с ними», превратилась в «дорогую Элеонору, непревзойденную домохозяйку». И в недалеком будущем ей грозит стать «бедняжкой Элеонорой, которую задавили обстоятельства».

Тем же летом она отправилась в турне по южной Франции и северной Италии, надеясь, что путешествие пойдет ей на пользу. Это было интересно, но не помогло. Она решила, что надо найти работу, но не смогла придумать ничего более привлекательного, чем Холланд-сквер и больница. Элеонора отдавала себе отчет в том, что не обладает какими-то особенными талантами, и ею овладело жуткое предчувствие, что жизнь ее предопределена, что ее энергия и целеустремленность растратятся на кофе по утрам, на званые ужины и на бесконечные и бестолковые заседания благотворительного совета. И тогда она всерьез задумалась о замужестве.

Разумеется, у нее были кавалеры — молодые люди, которые сопровождали ее в театр и на приемы, но ни с кем из них отношения не длились больше нескольких месяцев. Молодые врачи, которых она приглашала на свои званые ужины, казались ей слишком юными и слишком пресными. Элеонора вступила в клуб бриджистов и, к изумлению отца, в клуб «Левой Книги». Она потеряла невинность и была разочарована. Она считала, что женщины выходят замуж, чтобы завести детей, однако, навестив подругу в родильном отделении, обнаружила, что новорожденные младенцы, с их сморщенными личиками и шелушащейся кожей, производят отталкивающее впечатление. «Быть может, — с сомнением сказала она себе, — собственный ребенок вызывает другие чувства?»

Ей хватало проницательности заметить, что некоторых мужчин отпугивает ее деловитость. Она пыталась прикинуться глупее и развязнее, чем была, но тут же стала казаться себе слишком противной. Кроме того, она поймала себя на том, что всех мужчин невольно сравнивает с отцом, и всякий раз сравнение было не в их пользу.

Гай вышел из вестибюля больницы, и яркое весеннее солнце ослепило его. Он заморгал и вдруг услышал знакомый голос:

— Не купите ли маргаритку ради Сент-Энн, сэр?

Он повернулся и увидел Элеонору Стефенс с коробкой для сборов в руке. Узнав его, она улыбнулась.

— Прощу прощения, я не узнала вас, доктор Невилл. У нас сегодня день сбора пожертвований. — На плече у нее висел лоток с бумажными цветами. — Мы предлагаем людям купить эти маргаритки, чтобы помочь больнице.

Гай полез в карман за мелочью, и Элеонора приколола ему цветок к лацкану.

— Вот, — сказала она. — На сегодня хватит. Мне надо домой, папа будет ждать меня к ужину. — Она взглянула на Гая. — Вы где живете? Может быть, нам по пути?

— На Мальт-стрит, в Хакни. Боюсь, вам в другую сторону, мисс Стефенс.

— Впрочем, сегодня такой чудесный денек… Мне надо размять ноги. Пожалуй, я провожу вас, доктор Невилл, а потом вызову по телефону кэб.

Он улыбнулся.

— Буду очень признателен вам за компанию.

Час пик уже миновал, и толпа на улицах стала редеть. Какое-то время они шли молча, потом Элеонора спросила:

— У вас был неудачный день, доктор Невилл?

— Осложнения при беременности. Врача не вызывали, потому что не было денег. В Сент-Эни говорят, что надежды почти никакой. И, разумеется, в семье еще куча детишек. Один Бог знает, что с ними будет.

Элеонора пробормотала что-то сочувственное, и они пошли дальше. В сапфировом небе белели лишь несколько облачков, похожих на клочья овечьей шерсти. Гай подумал, что молчание затянулось, что он держится слишком замкнуто. Прежнего Гая Невилла, того, который в Ла-Руйи мог болтать и смеяться все утро, уже не существовало. Тяжелые последние месяцы изменили его.

Они повернули за угол и вышли на Мальт-стрит. Элеонора вслед за Гаем вошла в дом. Гай впервые взглянул на свое жилище глазами другого человека: груда одежды в прихожей, пыльные балясины. Дом был холодным и неприветливым — типичное логово холостяка.