Чтение онлайн

Хелман снова повесил автомат на плечо и закурил сигарету, глядя на расстрелянных им русских с таким же выражением на лице, с каким он только что смотрел на мертвые тела своих товарищей. Потом отвернулся от них и сказал Вильфу:

– Прикажи им очистить гусеницы моего танка. Я хочу, чтобы на них не было всего этого дерьма и чтобы гусеницы сияли как зеркало. Скажи им по-русски, чтобы начинали немедленно.

– Так точно, герр полковник.

Мы чувствовали, что что-то пошло не так, когда я вывел наш «Тигр» на самую верхнюю точку гребня и перед нами открылся вид на уходящую к югу равнину. Я достал гражданский бинокль, который всегда держал под рукой, и стал рассматривать в него лежащую под нами низменность, ощущая себя настоящим командиром танка.

– Ну что? – не утерпел Курт. – Где же наша боевая группа?

Мы оба сидели, высунув головы из люков, а толстый ствол нашего 88-миллиметрового орудия над ними уставился поверх наших голов в холодное русское небо. Хотя совсем недавно только перевалило за полдень, но лучи красного солнца совершенно нас не согревали.

Я молча протянул ему бинокль.

– Ее нигде не видно, – пробормотал он, озирая равнину. – Да там вообще ни черта нет.

– Может быть, где-то задержались? – предположил я.

– Задержались? – переспросил он. – Что ж, порой кое-что и в самом деле может задержаться. Трамваи могут задерживаться, Фауст, – ну да ты и сам это знаешь. Может задержаться Пасха. У меня когда-то была девчонка, которая сказала, что у нее двухмесячная задержка, когда ей захотелось обручиться со мной. Но чтобы целая штурмовая группа? Задержалась?

– Тогда зачем мы все это проделали? – сказал я. – Зачем пробивались сюда, потеряли столько наших и перестреляли и передавили всех этих проклятых русских?

Вдоль всего гребня, этого куска русской земли, купленного нами такой дорогой ценой, сидели в своих машинах экипажи оставшихся 15 (из начинавших атаку 20) «Тигров», да еще 10 бронетранспортеров «Ханомаг», полные мотопехотинцев, задавая себе, вне всякого сомнения, точно такие же вопросы, хотя и, быть может, несколько не в таких выражениях, что я сам.

Я слышал, как Хелман, по-прежнему исполнявший обязанности командира танкового батальона, раздраженно разговаривал по постоянно прерывавшейся радиосвязи с командованием дивизии.

– Что-о? – кричал он в микрофон. – Когда? Как скоро? Как далеко? Сколько?

Мы с Куртом только переглянулись.

Спустя три минуты наши только что вычищенные гусеницы снова покрылись толстым слоем жирной русской грязи, поскольку мы снова двинулись в путь, захватив с собой наших пленных, посаженных в бронетранспортеры. Однако на этот раз мы не наступали – мы отступали, повторяя уже было пройденный нами путь.

Когда я был ребенком, в 30-х годах XX века, мне нравилось слушать рассказы моего отца, после рабочей смены, проведенной в кабинке водителя трамвая, возвращавшегося с работы домой. Он ужинал, сидя у кухонного стола в нашей маленькой квартирке на Хофзештрассе, неподалеку от трамвайной линии. Обычно он рассказывал мне об армии в дни побед и отступлений – особенно отступлений.

Наполеон в России, проклятые британцы в Южной Африке и Ирландии и его собственная кайзеровская армия, отходящая из Франции в 1919 году, полностью сохранившая все вооружение и артиллерию. Тогда, в нашей маленькой кухоньке, мне представлялось, что отступление – это что-то вроде медленного отхода в полном порядке, строгий марш колонн и бесконечные извинения: «Только после вас, мой господин!», «Нет, я настаиваю, вы первый!».

Уже на воинской службе в вермахте, в возрасте 20 лет, я узнал, что отступление в России выглядит несколько иначе. Отступление в России больше всего напоминало наступление в той же России. Оно происходило с той же скоростью, в точно таком же беспорядке и с тем же числом русских, наседающих на вашу шею и вашу задницу в черных форменных штанах танкиста. Основное же отличие состояло в том, что теперь красные стреляли нам в спину, а не в лицо, из-за чего было невозможно одновременно смотреть на них и вести танк.

Но я не мог рассказать об этом отцу из-за того, что бомбардировщики союзников по антигитлеровской коалиции в 1942 году сровняли с землей нашу квартиру на Хофзештрассе и убили моих родителей и мою сестру.

– Фауст, что с тобой происходит?

Я только что, задумавшись, сделал грубейшую ошибку при вождении, пройдя слишком близко к воронке от бомбы, так что земля стала проседать под правой гусеницей танка. Мне пришлось быстро отклониться влево, и в результате я задел за смятую груду железа, останки старого танка русских. Несколько кусков рваного железа чиркнули по нашим гусеницам, и каждый из них, я знал это, был потенциально опасен разрывом соединительного звена между траками гусениц, что означало бы для нас остаться одним в чистом поле с поломкой накануне наступления ночи.

Я почувствовал пинок сапога Хелмана в мою спину, что вполне заслужил.

– Держи прямо, парень. Не заставляй меня спуститься к тебе вниз.

– Слушаюсь, герр полковник.

– Веди танк внимательно и прямо! – крикнул мне Курт через кожух трансмиссии. – Как трамвай в Мюнхене.

– Черт тебя возьми, Курт, – пробормотал я.

Я и так старался вести танк прямо, хотя и так, при общей скорости нашей колонны в 20 километров в час, с каждой минутой все увеличивалось расстояние между нами и контратакующими русскими танками, двигавшимися за нами. Мы шли обратно все по той же степи, тем самым путем, по которому мы и пришли сюда, а красный диск солнца русской зимы [24] все ниже опускался к западному горизонту прямо перед нами.

Нам предстояло проделать долгий, долгий путь, много глубже нашего исходного района сосредоточения до захода солнца, в противном случае мы были во всех смыслах обречены.

Оказалось, что наша боевая группа не смогла выполнить порученное ей задание в районе к югу от нас. Вместо того чтобы прикрыть наш фланг и быть готовой отразить удар по центру, мы теперь остались одни в голой степи, глубоко в тылу у русских, если верить данным ранее Хелману сведениям об обстановке…

«Полк советской бронетехники, нового типа, танки серии ИС. Он наступает на нас с северо-запада, беря нас в клещи еще и с юго-востока. Наша боевая группа попала на минное поле и почти полностью уничтожена противотанковой артиллерией – данные нашей разведки оказались неверными. Ныне наша задача состоит в том, чтобы отступить к протекающей западнее реке, соединиться там с остатками штурмовой группы и удерживать восточный берег реки против наступающих сил красных. Если им удастся форсировать реку, они вырвутся на западную равнину. Вы представляете, что это означает».

Мы прекрасно представляли, что это означает.

На равнине западнее располагалось все тыловое хозяйство, на которое рассчитывала наша армия: наши полевые ремонтные мастерские, наши госпитали, наши базы снабжения, наши склады боеприпасов, раздаточные пункты снаряжения и продовольствия, станции разгрузки эшелонов, приходящих с запада, аэродромы, которые мы активно использовали. Помимо всего этого, жизненно необходимое горючее для техники, в подземных, облицованных сталью хранилищах. Если красные опрокинут нас и вырвутся на эту западную равнину… то никакого горючего, никаких боеприпасов, никакого снабжения для нас не будет. И даже границы самого рейха будут открыты для атак русских – совершенно непредставимая ранее ситуация. А наша маленькая колонна превратится в 15 гробов с очертаниями «Тигров», да еще в 10 катафалков с очертаниями «Ханомагов», и все это будет покоиться на далеком кладбище в русском тылу.

– Порой все идет наперекосяк, – пробормотал Курт. – Все как в любви.

– Что ты знаешь о любви?

– Очень многое. Каждый раз, когда получаю денежное довольствие.

Мы оба сидели на своих приподнятых сиденьях, высунув головы из люков корпуса, наша машина двигалась в центре нашей колонны бронетехники. Впереди двигались 5 «Тигров», за ними держались 10 «Ханомагов» с сидящей в них мотопехотой, в том числе там же были и пять русских пленников, которых мы хотели доставить в тыл для допроса. Замыкали колонну последние 10 «Тигров». Теперь мы не шли строем клина – тянулась длинная колонна перегревшихся машин, которые медленно дожигали последние остатки горючего.