Чтение онлайн

Тут, по-моему, действовала определённая система установленных сверху приоритетов, если хотите, своеобразная иерархическая лестница. На высшей ступеньке - революционные события, даты, имена. Затем героические имена (особенно полководческого таланта) из истории России. Далее имена русских писателей, поэтов, композиторов. Предпоследнюю ступеньку занимают деятели науки и техники, артисты, изобретатели, герои труда и т. д. Последнюю и очень маленькую по площади ступеньку занимают одобренные сверху выдающиеся имена представителей национальных республик. Приводить примеры сказанному, я думаю, нет необходимости. И всё же на кое-чём хочется остановиться чуть подробнее. Возьмём Москву. Здесь всему более или менее значительному были присвоены названия из революционной терминологии и имена деятелей Компартии и Политбюро. Со временем имя Сталина из этой обоймы выпало. Но зато появились метрополитен им. Ленина, самый большой стадион в Лужниках им. Ленина, бывшая Румянцевская библиотека им. Ленина, стадион Юных пионеров тоже им. Ленина, заводы им. Ленина, Владимира Ильича Ленина, просто Ильича, Ульянова-Ленина, Дворец культуры им. Ленина, комбинат им. Ленина. А как отнестись к таким перлам, как завод "Каучук" им. В. И. Ленина, завод "Арсенал" им. Ленина, когда к уже имеющемуся имени предприятия придаётся ещё имя? Или "Посёлок имени 30-летия Октября", "Колхоз имени 30-й годовщины разгрома немцев под Москвой"? Как можно назвать что-то именем какого-то "летия" чего-то? Конечно, в этом ряду встречаются и очень остроумные названия, как, например, "Октябрьский тупик" - название одного из переулков в г. Фергане.

Можно ли в одном государстве иметь два города с одинаковым названием Калининград, причём ни один, ни другой город практически никак не связан с именем этого человека?

Смело можно назвать сотни городов, в каждом из которых имеется определённый набор названий улиц и площадей: Ленина, Кирова, Пушкина, Толстого, Лермонтова, Тургенева, Гоголя, Суворова, Октября, 1905 года...

Так же смело можно утверждать, что в подавляющем большинстве случаев эти города с названными именами никогда и ничем не были связаны. Идёшь по грязной, неухоженной, кривой улочке и читаешь надпись: ул. Лермонтова. Ну, ей богу, это не память гению, а издевательство над ним.

Что ещё достойно "восхищения" в этой системе? В Москве, Санкт-Петербурге или в любом другом большом городе России вы не найдёте или найдёте с большим трудом названия, связанные с именами узбекских, таджикских, казахских, киргизских, татарских, азербайджанских писателей, артистов, композиторов, учёных, и в то же время во многих городах Узбекистана, Таджикистана, Кыргызстана, Татарстана, Азербайджана вы найдёте тот же набор названий с именами деятелей русской культуры и воинской славы. На Кавказе непременно найдёте памятник его покорителю Ермолову и ни одного памятника Шамилю или Хаджи-Мурату. В Крыму - Суворову и Долгорукову, Пушкину и Чехову, Толстому и Гарину-Михайловскому, но нет никаких знаков памяти крымским ханам. А ведь то, о чём мы говорим, хорошо это или плохо, есть история Кавказа или Крыма! Как же можно так унизить народ?

Феномен, о котором мы вели речь, возник и развился в русском государстве не сам по себе в силу стечения случайных обстоятельств. В его основе лежит неуёмное желание присвоения всего, что лежит вокруг, независимо от того, своё это или чужое. Это есть продолжение захватнической политики в топонимике. Может быть, это будет слишком грубой аналогией, но почему-то это мне напоминает поведение некоторых наших младших собратьев поскорей помечать всё вокруг своим запахом, застолбив тем самым своё право на тот или другой предмет, на тот или другой участок территории.

В нашем Крыму после выселения крымских татар все названия были во мгновение ока переименованы на русские. После начала официального возвращения крымских татар прошло 3 года, 5 лет, 7 лет, за это время было принято несколько решений и рекомендаций о восстановлении прежней топонимики, а дело с места не двигается. Почему? Пусть каждый ответит на этот вопрос сам, в силу своего понимания, если он ёще помнит, кто он и откуда родом. Но виноват в этом беспамятстве, конечно же, не каждый человек в отдельности, а та система, с помощью которой в течение двухсот с лишним лет вышибают из нашей памяти всё НАШЕ национальное и насаждают ЧУЖОЕ и ЧУЖДОЕ.

Спросите у наших детей, внуков, у любого среднестатистического крымского татарина, знает ли он каких-либо выдающихся личностей из своего народа - мыслителей, писателей, поэтов, учёных, полководцев, политиков, художников, артистов? У многих ответ на этот вопрос вызовет большие трудности, в лучшем случае он назовёт два-три имени. Так что же, такой бесталанный у нас народ, что не мог родить за несколько столетий десяток-другой если не особо выдающихся, то хотя бы примечательных людей?

Без истории, без прошлого нет народа. Наша история либо завершится в течение ближайших нескольких десятилетий, либо ценой огромного напряжения нашей интеллигенции, в первую очередь писателей, артистов, историков, искусствоведов, педагогов, политиков, мы обязаны возродить прошлое, возродить в народе его историческую память, объединить его интеллектуальный и созидательный потенциал, - и тогда будем достойны называть себя именем своей нации.

Однако вернёмся к нашим улицам Краснознамённой, Субхи и Кантарной. Улица Субхи была названа после революции именем турецкого революционера, а Кантарная своим названием была обязана базарообслуживающим хранилищам, дворам, гостиницам (от слова "кантар" - большие торговые весы). Это была единственная улица в нашем районе, по которой ходил общественный транспорт - трамвай. Со стороны базара, от улицы Севастопольской тащился этот трамвай со звоном и лязганьем всех своих железок аж до самой цыганской слободы, делая где-то недалеко от водоразборной станции разворот. Эта водоразборная станция была известна у населения под названием "фантал" - так на местном крымскотатарском диалекте обозначался "фонтан", хотя никакого фонтана в действительности там не было, а слово это применялось в значении "источник". Такие удобства, как водопровод, канализация в двадцатые годы в нашем районе отсутствовали, впрочем, канализации нет, кажется, и в годы завершения века двадцатого. Воду брали либо из колодцев во дворах, если они были, либо её возили в больших деревянных бочках на конной упряжке водовозы. Вот едет водовоз по улице и кричит во всё горло: "Вода, вода!" А ещё повозка снабжается колокольчиком, чтобы уменьшить напряжение голосовых связок водовоза. Люди выбегают из дворов с вёдрами и берут воду, которая, кажется, стоила 1 коп. за два ведра. Иногда в жаркие летние дни, когда расход воды велик, женщины заблаговременно выходили на улицу с вёдрами, чтобы, не дай бог, не прозевать водовоза. Во всём этом событии, наблюдаемом изо дня в день, меня лично привораживал кран, которым была снабжена бочка с водой. Громадный, весь отшлифованный руками хозяина, какой-то необычной формы кран, из которого устремлялась могучая струя с множеством прозрачных пузырьков в ней. В эти минуты мне очень хотелось, когда вырасту, стать непременно водовозом. Если вдуматься хорошенько, то не останется сомнений в том, что эта профессия в то время была столь же необходимой, сколь и почётной. Сколько народу тебя ожидает каждый день, сколько людей нуждается в воде и каждый благодарит за доставленную влагу! Цена воды в Крыму всегда была очень высокой, и крымские татары научились в течение веков терпеливо добывать воду, хранить её и очень бережно к ней относиться.

К Симферополю у меня какое-то двойственное отношение. С одной стороны, это мой родной город, в котором прошли первые годы жизни, где я начал учиться в школе, город, в котором проживала вся наша родня - а родственные связи у крымских татар очень крепки. Я познал здесь первые радости и первые огорчения, увидел первые праздники, первые свадьбы и, увы, первые похороны близких мне людей. С другой стороны, лучшие годы своей крымской жизни я провёл не в Симферополе, а в Ялте. В Ялте я из мальчика стал юношей, мужчиной, познал вкус первого поцелуя и первой любви, цену мужской дружбы и женского непостоянства, пристрастился к серьёзной музыке, много перечитал, научился распознавать добро и зло, правду и фальшь. И постепенно Симферополь для меня стал "вторым" городом, вроде отеческого, но не своего дома, в который постоянно возвращаешься из "своего", построенного уже своими руками. Живя в Ялте, я часто бывал в Симферополе у многочисленных родственников, отсюда я уезжал учиться в Москву, сюда же приехал на первые и единственные каникулы после окончания первого курса института летом 1940 года. После второго курса уже началась война, и в Крым я не доехал. А посетил я Симферополь после долгой 18-летней разлуки только в 1958 году. Эта была самая печальная встреча со своим родным городом. О ней, этой печальной встрече, я просто не могу не рассказать.

Шёл уже пятнадцатый год со времени выселения крымских татар, наметились первые послабления в режиме содержания в местах поселений. Я избежал ужасов депортации и участи спецпереселенца, с 1939 года жил в Москве как студент, а с 1946 года - в небольшом подмосковном городке Калининграде (станция Подлипки), что на 22-м километре Ярославского шоссе, работая в Конструкторском бюро тогда ещё никому не известного главного конструктора Сергея Павловича Королёва. К этому времени мои основные трудности как крымского татарина, казалось, уже были позади, я имел все виды допусков к секретным работам, был на хорошем счету и решил, что могу себе позволить побывать в Крыму. Для верности запасся путёвкой в санаторий "Золотой пляж", взял в отделе кадров копию приказа об очередном отпуске, чего никто никогда не делал, захватил с собой так называемую справку по "форме №1", означающую, что я допущен к работам, имеющим гриф "Совершенно секретно особой важности", на случай непредвиденных обстоятельств положил в карман Орденскую книжку с записью о двух награждениях, купил билет на поезд и поехал с тревожным чувством предстоящего свидания с родным краем. В обычной обстановке человек довольно общительный, всю дорогу я молчал: предстоящая встреча меня волновала необычайно.

С той поры прошло много лет, за эти годы много раз бывал в Крыму, а ощущения той первой поездки не стираются с памяти, и каждый раз, когда о ней вспоминаю, точно такое же волнение вновь и вновь охватывает всё моё существо.

Вот уже подъезжаем к Симферополю, ещё несколько минут - и мы приехали. Я стою у окна и боюсь пропустить малейшие детали этих последних метров пути. Каков теперь Крым? Каким стал Симферополь? Что стало с Ялтой?

Неожиданно ко мне подходит довольно симпатичная, молодая, скромно одетая женщина и спрашивает, не знаю ли я, как пройти или проехать к какой-нибудь гостинице в Симферополе. Видимо, чисто женская интуиция подсказала ей, что эти места мне знакомы. Сначала мне хотелось отмахнуться, чтобы не нарушать своего настроя, но затем, против своего желания, я сказал ей, что мне тоже надо найти место в гостинице до завтрашнего дня, так что могу ей помочь, если что-то здесь осталось на прежних своих местах. Она поблагодарила и спросила, почему я так говорю. Мне пришлось в очень лаконичной форме посвятить её в события четырнадцатилетней давности и рассказать о сегодняшнем положении крымских татар и некоторых других коренных жителей Крыма. Выяснилось, что она слыхом не слыхала обо всём этом, а по её лицу и поведению было видно, что она всему этому просто не верит: "Чтобы у нас, в Советском Союзе, творились такие вещи? Да что вы?" Оказалось, что она едет отдыхать в санаторий им. Тольятти (это Курпаты, как раз за "Золотым пляжем"), а решила остановиться в Симферополе, чтобы найти свою подругу по школе, которая приехала сюда работать. Адрес подруги у неё есть. Я же из Москвы выехал с однодневным запасом по времени, чтобы пройтись по нашим улочкам и переулкам, сфотографировать дома, в которых жили мы, мои дяди и тёти, братья, сёстры, школу, где я учился, посетить кладбище и, если удастся, зайти хоть на минутку в свой дом. Сдав свои чемоданы в камеру хранения, мы отправились искать гостиницу. Как ни странно, я быстро нашёл её на прежнем месте рядом с кинотеатром, который раньше назывался "Баян".

В эти утренние часы народу на улицах было мало, и после московской толкотни и суеты здесь было удивительно спокойно. Администратор - усатый, с лоснящимся от жира лицом, сидел не в отдельной конторке за окошечком, как это повсеместно принято, а за низкими деревянными перильцами и беседовал в очень хорошем расположении духа со своим, как мне показалось, приятелем. Мы спросили, есть ли места в гостинице. Он, не отрываясь от разговора, утвердительно кивнул и, не говоря ни слова нам, тут же протянул обычные анкетки. Пока мы их заполняли, моя знакомая успела показать мне адрес своей подруги и спросить, не знаю ли я, как туда добраться, так как собиралась, не теряя времени, ехать к ней. Улица была мне совсем незнакома.