Чтение онлайн

К сараю приближались шаги, слышно было, как хлопает грязь, разъезжаются ноги. У двери повозились и отперли ее. Дирик пригнул голову еще ниже, но так, чтобы видеть, что там происходит.

В сарай вошла женщина в большом платке и деревянных башмаках, с попонкой в руках. Не поднимая головы, расстелила попонку и граблями стала сгребать на нее мякину. Нагребла охапку, увязала, тяжело дыша, вскинула на спину и вышла из сарая, заперев за собой дверь.

Дирик почувствовал, что его лицо совершенно непроизвольно расплывается в дурацкой улыбке. Он прислушался к удаляющимся шагам, обернулся к собаке.

— Ну, — прошептал он, и это звучало как вздох облегчения.

Собака подняла голову и тоже смотрела на Дирика, только она не была спокойной, вертелась, будто ей не нравилось, что человек на нее так пристально смотрит. Дирик отвернулся, опять пошарил в мешке, отломил хлеба и бросил ей. Собака поймала хлеб на лету — только зубы щелкнули — и мгновенно сглотнула.

— Э, — пробормотал Дирик, — я вижу, тебе жилось еще хуже, чем мне... Ладно, ложись, не мешай больше! Спать, спать...

Собака опять положила кудлатую голову на лапы. Дирик опустился на солому. Ощущение, что опасность позади — хотя опасности даже не было, — позволило расслабить мускулы. Ему было хорошо, на редкость хорошо, вот только сон не возвращался; он думал о собаке. Рядом с ним живое существо, и казалось, оно станет его сотоварищем. В минуту опасности пес не поджал хвост, не пытался улизнуть, а предостерег Дирика и остался с ним. Зачем он вообще-то взобрался на солому? Искал ли защиты или же сам решил защищать и охранять человека, который накормил его? Может, почуял в Дирике такого же отщепенца, как он сам, бездомный пес? А что, если взять его себе? Такое толковое животное всегда пригодится. Если только будет слушаться. Не стоит гадать, почему и как пес потерял прежнего хозяина стал голодным бродягой. К человеку, которого охраняет умная собака, враг не подкрадется незамеченным...

Дирик чувствовал, что у него проходит, спадает нервное напряжение. Проходит впервые с минуты, когда он остался один, совершенно один. Испытать одиночество во всей его беспощадности Дирику за эту неделю не дали более сильные переживания: на карту была поставлена жизнь, надо было спасаться, бежать, скрываться. Просто не верится, что он действительно остался жив и даже не ранен, тогда как все его сподвижники погибли один за другим... Ужасный разгром! Одним ударом была уничтожена надежда Дирика вместе с парнями дождаться дня, когда в Латвию вступят американцы и англичане. Ведь союзники, без сомнения, только притворяются верными Красной Армии; теперь, когда покончено с немцами, они обязательно повернут оружие против Советского Союза, — Дирик свято верил в это.

Себя Дирик считал хитрым и находчивым командиром: он никогда не принимал боя с превосходящими силами противника, и оттого ему удавалось сохранять свой отряд почти в полном составе до этой осени — второй послевоенной осени. Он считал, что поступает разумно, организуя нападения лишь на отдельных советских работников и уж, во всяком случае, не больше чем на двоих-троих сразу.

Банда Дирика скрывалась, перемещалась и нападала в пределах трех уездов. В каждом из этих уездов у нее была заранее оборудованная база в лесу, свои связные и помощники, благодаря которым Дирик примерно знал, когда и где происходят совещания коммунистов и активистов, что там говорят и решают. На большие собрания банда Дирика не нападала, гораздо вернее было подкараулить в удобном месте машину уездного комитета, милицейский мотоцикл, какого-нибудь комсомольца или секретаря местной парторганизации... Убить и тут же скрыться, проскочить по знакомым тропкам на другую базу, отсидеться там в полном бездействии, выждать, готовя в тиши планы новых налетов. Дирик казался неистощимым на такие планы, неистощимой была и его ненависть к Советской власти; так же настроены были и все его подчиненные. Преданность этих людей не внушала сомнений — ни для кого из них не было возврата в мирную жизнь. Дирик был убежден, что гораздо надежнее, чем любовь и дружба, людей связывает пролитая кровь.

Такая неудача! В одной из волостей народ собирался справлять Октябрьскую годовщину. Дирик узнал, что на торжественном собрании пойдет речь о создании первого в уезде колхоза; на собрании, помимо секретаря уездного комитета, будет присутствовать представитель из Риги. Сорвать это собрание Дирику было не по зубам, зато связной сообщил, что секретарь и столичный гость на рассвете поедут обратно по такой-то дороге.

Утро было туманное, хмурое. Банда ждала в засаде. Долгожданная машина приближалась медленно, огни фар нащупывали путь в туманных сумерках. Дирик подал знак, и перед машиной поперек дороги повалилась ель. Дирик крикнул, чтобы сдавались без разговоров. Дверца машины отворилась, вышли двое с поднятыми руками... И в то же мгновение случилось невероятное: из машины застрочил пулемет, а те двое бросили по ручной гранате и залегли в кювет.

Дирик понял, что попал в западню, что его план разгадали. Без сомнения, в машине сидели не те люди, которых он выслеживал, а опытные бойцы. Времени на раздумывание не было. Вслед за «газиком» подъехала вторая машина, грузовая, из нее выскочили солдаты и, пригнувшись, бросились в придорожный лесок. Дирику оставалось только дать приказ к отступлению, но оторваться от нападающих было уже невозможно: людям Дирика был навязан бой... Два дня продолжалось преследование, они уходили из одного окружения, чтобы очутиться в новом кольце, и Дирик терял одного парня за другим...

Дождь барабанил по тесовой крыше; монотонный звук успокаивал, нагонял сон, но жгучая горечь воспоминаний не давала Дирику уснуть. Вот он валяется на соломе по чужим сараям, командир, потерявший всех соратников, потерявший их по своей же вине, из-за собственной ошибки. В трусости Дирик не мог бы себя упрекнуть, нет, он не бросал парней на произвол судьбы, чтобы спасти свою шкуру. Он бежал лишь, когда был убит последний из его людей. Вернее, этот последний был тяжело ранен и мог попасть в плен живым, поэтому Дирик сам застрелил его. Когда он потом, пригнувшись, бежал по соснячку-подростку, со всех сторон визжали пули, и если ни одна не задела его, так только потому, что ему чертовски повезло.

А потом его укрыла темнота, в темноте Дирику удалось оторваться от преследователей. Лесную тишину уже не тревожили их шаги и выстрелы. Дирик постоял, прислушался, затаив вырывавшееся с хрипом дыхание. Хотелось только повалиться на мох и уснуть, но этого нельзя было делать, надо было пройти еще несколько километров, запутать следы и потом идти к убежищу, давно подготовленному, но еще ни разу не использованному. Теперь об этом убежище не знала ни одна живая душа, кроме Дирика: те, с кем он строил его, погибли.

Вставало серое утро. Измокший лес был мрачен. Беглец уже перебрался через болото, осталось продраться сквозь молоденький ельник, и он будет у цели.

Дирик остановился перед бункером, раскидал хворост, закрывавший дверь, и вошел. Прежде всего сбросил мокрую обувь и одежду. Промозглый холод... Дирик зажег свечу, закутался в одеяло, взял бутыль самогона. Мысли путались. Он решил поесть — в бункере был запас консервов, — выпить самогонки и лечь. Но откуда-то вынырнула другая мысль — взорвать бункер, взлететь на воздух вместе с ящиком гранат, стоявшим на полке.

Дирик вздрогнул, таким непривычным было для него желание умереть. Уж не с ума ли он сходит? Надо что-то немедленно предпринять! Не думая больше о еде, Дирик вышиб пробку и стал пить прямо из горлышка. Самогон был крепкий, добрый, наверно, горел бы, если поднести спичку. В бутылке еще оставалось больше половины, а он был уже пьян — не мог потом вспомнить, как оставил бутылку, как погасил свечу, лег на нары и укрылся.

Дирик чувствовал, что дрожит; все его большое, сильное тело дергалось, изо рта вырывались хрипы, рычание, всхлипывания. В жизни Дирик не плакал, он не понимал, что с ним творится, только испытывал мучения, не заглушаемые даже алкоголем. Отчаяние, ненависть, ужас? У мучений этих не было имени, но они были чудовищны; если б Дирик попытался им противиться, его б, наверно, наизнанку вывернуло... В конце концов, как рухнувшая стена, глухое, слепое забытье свалилось на пьяного человека.

Дирик проснулся в сумерках, поморгал глазами, пытаясь сообразить, где он и что с ним было. Бой... Бегство... Возвращение к жизни было безжалостным, и Дирик опять зажмурил глаза, но спасительное забытье не возвращалось. Открыв глаза, он увидел, что дверь бункера раскрыта, в верхней части узкого четырехугольника на сером небе чернела сетка ветвей, внизу, на пороге, шевелился живой клубочек... На земле сидела белка.

— Брысь! Разгуливает, зараза, будто я уже сдох, — пробормотал Дирик, еле ворочая распухшим языком. Звереныш взмахнул пышным хвостом и вмиг исчез. — Нет, черт дери, я еще жив и буду жить! Я им отомщу! За каждого из моих парней уложу по десятку ихних, а за последнего, которого самому пришлось добить, — сотню...