Чтение онлайн

– Да понимаю я все, Макс. Девочке не позавидуешь, но раз так случилось, что именно она своими слепыми глазами смогла разглядеть это зло, ей и придется с ним бороться. Хотя бы для того, чтобы самой освободиться, раз уж ты, я и, боюсь, вся королевская рать не можем ей помочь. И вот еще что… – Вощин помолчал, а потом смущенно продолжил: – Будь там поаккуратнее, на заводе. Гречин не понимает, с чем имеет дело, но ты-то в курсе.

Тыквенный суп-пюре, который приходилось пить через трубочку, был жидким и пресным. Кто-то сказал маме, что мне полезна тыква. Хорошо хоть соком апельсиновым запить можно, хотя и его следовало разбавлять водой. Прелести травмированного горла не ограничивались молчанием и капельницами. Мама хлопотала надо мной, стараясь заполнить тишину палаты рассказами о соседках, приятельницах, о том, как все изменится, когда я поправлюсь. Ну надо же! И она тоже решила, что мне плохо жилось до сих пор!.. А я беспомощно слушала. Она всегда старалась быть рядом, всегда жила в страхе за меня. Вот чью жизнь нужно было бы изменить! Может быть, Михаил Яковлевич странный, скорее всего – опасный, но он собирался неплохо платить… Отправить бы маму на курорт. Куда-нибудь в теплую страну. Я едва не улыбнулась своим мыслям, но вовремя опомнилась. Мама как раз описывала страдания соседки тети Гали, пожилой и нездоровой, и улыбка пришлась бы не к месту. Тварь маму снова игнорировала и вообще как будто пришла в норму. О том, что именно для меня теперь стало нормой, я старалась не думать.

Палата больницы казалась тюремной камерой, особенно после того, как ушла мама. Четыре гладких крашеных стены (мама сказала, что они светло-зеленые), широкое окно, крохотный туалет с умывальником и скользким поддоном душевой кабинки, кровать, тумбочка да парочка стульев. Я уже исследовала ее вдоль и поперек, машинально считая шаги от одного ориентира до другого, но продолжала курсировать туда-сюда, потому что не могла усидеть на месте, и думала-думала-думала. Сомнения, раздиравшие меня, требовали действия, выхода, которого не было. Жизнь выбросила из привычной колеи, столкнула со знакомого маршрута, а для незрячего человека это всегда стресс. Вот только в быту для таких ситуаций существуют навигационные приложения в телефоне. Тот же Osman Access поможет выбраться или прохожие подскажут. А что есть у меня? Допустим, капитан в обиду не даст. Если сможет. И это «если», ехидно подкинутое внутренним голосом, сводило меня с ума. Мысли начинали скакать и путаться.

«Он тебе ничего не должен. При всем желании от Твари защитить тебя он не может. С чего ты так на него полагаешься? К чему вообще опять эти рассуждения о Максиме, если надо думать о том, как избавиться от притихшей в углу бесформенной кляксы? Не забыть бы сообщить Максиму о визите Фраймана. Опять Максим?»

В конце концов я так разозлилась на себя, что едва не взвыла в голос, однако боль в напрягшемся горле мигом спустила меня на землю. Вкарабкавшись на высокую больничную кровать, нашпигованную невидимыми мне прибамбасами, я тронула Тварь. Она лениво колыхнулась под потолком где-то в районе окна, но ближе не подползла. Может, голодная? Со времени нападения на убийцу прошло четыре дня, и откуда мне знать, насколько ей могло хватить последней трапезы? Сосредоточившись, я снова мысленно вернулась в хоспис. Тогда все твари были еще вместе, просто рассеялись по зданию. Воспоминание было мучительным, ведь приходилось вытягивать из памяти не картинку, а ощущения, где самым острым было не присутствие тварей, а смерть Гарьки. И все-таки она поняла. Сжалась и забилась в угол.

Почему она меня слушалась? Ведь стены (и потолки тоже) для нее ничего не значили. Я знала, что она с легкостью просачивалась через любую преграду. Как же узнать, куда делись остальные и почему она их так боится? Я снова и снова возвращалась в памяти к поджидающим жертву тварям, пока вдруг не ощутила на горле стальной захват и не почувствовала странную вонь, смесь каких-то химикатов, пота и кислый запах железа. Запах убийцы. Запах смерти. И тут же – копошащиеся на разных этажах твари. И снова – запах смерти. И снова – твари. И так до тех пор, пока до меня не дошло то, что хотела сообщить моя Тварь: они – смерть. Для всех, включая ее саму.

Трясущаяся, мокрая от пота, с ломотой во всем теле от перенапряжения, последним усилием я вызвала в памяти образ мамы и маленькой себя, который так нравился Твари, и рухнула на подушки. Воротник немедленно поджал нижнюю челюсть, но я почти не обратила на это внимания. Что между ними не так? Моя Тварь – особь другого вида? Пола? Или, как я думала раньше, еще не взрослая? Окончательно стало ясно только одно – она панически боится своих же соплеменников, и это меня совсем не устраивало. Как же до нее достучаться? Впрочем, какая бы идея ни появилась голове, реализовать бы я ее не смогла, даже одна попытка почти лишила меня сил. Жалея, что не могу воспользоваться диктофоном, я потянулась за блокнотом и чуть не свалилась с кровати. За дверью шаркали тапками по коридору больные, изредка звучала частая дробь быстрых шагов медсестры, приглушенная резиновыми подошвами (они попискивали, как котята, когда цеплялись за линолеум), кто-то монотонно бубнил возле дверей соседней палаты… Все это я слышала, но никакие звуки не способны были отвлечь от мыслей. Я торопливо и не слишком аккуратно записывала в блокнот цепочку собственных рассуждений:

«Михаил Яковлевич – Игорь (запах) – убийца (запах) – убитый из кафе (запах). Связь?

Убитый – убийца – Тварь.

Страх Твари – нападение на убийцу (боялась встречи со своими?).

Убийца бывал там, откуда твари взялись. Они все еще там? Запах! Игорь, убитый и убийца бывали в одном и том же месте.

Твари там, где Игорь.

Фрайман всполошился из-за того, что между убийцей и мной есть связь? Почему просто не исчез из моей жизни?..»

Вот тут я зависла. Действительно, что мешало Михаилу Яковлевичу просто никогда больше не появляться на моем горизонте, если он каким-то образом замешан во всю эту кашу? Да и не верилось, что это на самом деле так. Если с Игорем, который был не слишком приятным типом, у него были дела, то вовсе не обязательно, что дела были и с убийцей. Но что-то же заставило его прибежать в больницу и развить здесь бурную деятельность? Если тут и была параллель, то выходила она весьма сомнительной. Я вздохнула и убрала блокнот под подушку, как раз перед тем, как тапки-пищалки медсестры замерли у моей двери.

– Ой! А что же вы без света сидите? – всполошилась она, щелкнув выключателем.

Меня всегда интересовал вопрос, почему выключатель называют именно так – ведь он куда важнее в обратной функции – включать.

«Спасибо», – написала я, снова вытянув из-под подушки блокнот и потянув за ленточку закладки.

Пояснять, что светлее мне не станет, не стоило. Зрячие не всегда могут понять такие простые вещи с ходу, а потом им становится неловко. Не дай бог, еще извиняться начнет…

– Давайте приготовим руку, – дружелюбно предложила девушка (судя по голосу – совсем молодая, может быть, даже моложе меня) и зашуршала чем-то возле штатива для капельницы.

«Это надолго?» – едва не соскочив за край листа, вывела я.

– На полчасика, не больше.

Через маленькую воронку катетера, про который я совсем забыла, так ловко он сидел между локтем и запястьем, потекло в меня что-то холодное.

– Фиксатор не слишком мешает? – участливо поинтересовалась девушка. – Может подушки повыше поднять?

Я махнула свободной рукой – «нет», гадая, чем вызвана такая забота. Слухами о том, что я – жертва нападения? Визитами полиции? Деньгами Михаила Яковлевича? Всем вместе? Как бы там ни было, но в тоне незнакомой медсестры намека не неискренность я не уловила. Может быть, она просто-напросто была хорошим человеком, который работал на своем месте?

Она ушла, пообещав заглянуть попозже, а я все не могла перестать о ней думать. Приятные теплые руки, легкие шаги и такой же, скорее всего, легкий характер. Живет себе, вроде бы совсем рядом, но так далеко от всего, что в последнее время происходит со мной… Стояла рядом и даже не подозревала, что в метре над ее головой притаилась быстрая мучительная смерть – жадная, голодная, испуганная, чужая всему, что нас окружает.

Тварь шевельнулась, придвинулась совсем близко, переместилась вниз с потолка, взбаламутив густой воздух, и потекла по моей руке. Замерла. Двинулась выше, к плечу, закованному в пластик горлу. Мне показалось, что она меня задушит, хотя никакого давления не ощущалось, только бег ледяных иголок под кожей там, где она ползла. Стараясь не паниковать, я напряглась, отпихивая ее прочь, но неожиданно яркое воспоминание заставило меня отвлечься.

Я ревела в три ручья, завывая так, что у самой заложило уши. Руку дергало острой болью под толстым слоем наспех примотанной мамой повязки. Мы были в травмпункте поликлиники. Во всяком случае, мамин судорожный выкрик таксисту – «в травмпункт, быстрее!» – я помнила. Остальную часть поездки заслонила боль.

– Что это? – брезгливо, как мне показалось, спросил дяденька-врач.

– Марля, – пролепетала мама.

Я временно прекратила орать. Не потому, что больше не болело, а потому, что от страха пропал голос. Видеть рану я не могла, и казалось, что я отрезала себе все пальцы разом. Вот сейчас этот дядька размотает повязку – уже разматывает! – и сделает что-то ужасное. Наверно, будет прижигать то, что осталось от моих пальцев… Откуда я взяла глупые мысли о прижигании, понятия не имею.

– Тэкс. Чем нанесен порез? – спросил доктор.

– Ножом, – быстро ответила мама, прижимая к своей груди мою голову так крепко, что мне стало трудно дышать. Рука дергала болью где-то отдельно от нас, на отлете, во власти невидимого врача. – Понимаете, моя дочь незрячая. Она нечаянно…

– Зачем же ты, незрячая, за нож-то бралась?

Сквозь боль и страх я с трудом сообразила, что спрашивают меня. Что-то тонко позвякивало, какие-то железные штуки. Резко запахло чем-то совсем-совсем медицинским, руку обожгло. На миг стало еще больнее, и я вскрикнула, а потом боль словно притупилась.