Чтение онлайн

Именно поэтому бывали дни, когда Абдалло поднимался ни свет ни заря и, минуя собственное заведение, шел через просыпающийся рынок к одному из складских ангаров. Этим ангаром тоже владел он, но знали об этом не многие: Хромой Абдалло был человеком скромным и вовсе не стремился афишировать размеры своего состояния.

Сегодня выдался как раз такой день. Когда Абдалло, хромая и опираясь на тяжелую суковатую трость, подошел к ангару, груз уже прибыл. Потрепанный «КамАЗ», кабина которого была окрашена в неприятный защитный цвет, хрипло рыча и изрыгая из выхлопной трубы густые клубы черного дыма, пятился задом, осторожно подавая к распахнутым воротам замызганный цельнометаллический трейлер. Невыспавшийся, до самых глаз заросший черной колючей щетиной водитель, высунувшись из кабины, смотрел назад, стараясь как можно точнее направить неповоротливый трейлер в неосвещенный проем. Это ему удалось, серо-коричневая от грязи корма идеально вписалась в ворота, так что по бокам остались почти одинаковые промежутки. Абдалло, покуривая, стоял в сторонке – пожилой смуглолицый человек в потертой турецкой кожанке, с пышной серебряной шевелюрой, многое повидавшими темными глазами и щетинистой полоской аккуратно подстриженных усов под ястребиным носом.

Водитель выровнял колеса, захлопнул дверцу и начал, глядя в зеркало, короткими толчками загонять трейлер в ангар. Кладовщик, заспанный узбек в засаленном армейском бушлате старого, еще советского образца, прыгая перед кабиной, подавал водителю знаки, на которые тот, кажется, не обращал внимания. И пожалуй, хорошо, что не обращал: узбек, имя которого Абдалло никак не мог запомнить, выглядел обкуренным в хлам, хотя часы показывали только четверть пятого утра. Абдалло решил, что от кладовщика придется избавиться, пока тот под действием травки не наболтал лишнего в компании посторонних людей.

Вид крови уже давно не вызывал у него положительных эмоций, но ошибки надо исправлять. А то, что Абдалло дал работу этому наркоману, как раз и было ошибкой…

Он подумал об Ахмете. А почему бы и нет? Парень он хороший, к старшим относится с должным уважением, а Хромого Абдалло так и вовсе боготворит. Хватит уже ему надрываться, с утра до ночи катая тележку с чужим товаром! Пора подыскать парню другую работу: более спокойную, денежную и ответственную – словом, такую, какая подобает семейному человеку…

Когда трейлер целиком вполз в ангар, оставив снаружи только помятую, сто раз перекрашенную кабину, водитель заглушил мотор. Узбек поставил в протянутой через окно засаленной накладной закорючку, долженствующую означать подпись. Большего от него не требовалось, да он и не был способен на большее, поскольку не мог даже запомнить, как пишется его собственное имя.

Абдалло подошел к воротам, отмахнулся от кладовщика, который, только сейчас заметив хозяина, сунулся к нему с каким-то разговором, и, протиснувшись между железным косяком и грязным бортом кузова, вошел в ангар, где уже горели тусклые лампы под жестяными абажурами. Двое рабочих, китаец Ли и вьетнамец, имя которого Абдалло знал, но правильно выговаривать так и не научился, уже возились с запорами заднего борта. Кивнув им, Хромой отошел в глубь ангара и закурил новую сигарету.

Запор наконец повернулся с протяжным ржавым визгом; Ли ударил по железной рукоятке молотком, заставив длинный, во всю высоту кузова, шкворень выскочить из проушин. Резкий лязг железа в замкнутом пространстве прозвучал, как пистолетный выстрел; рабочие одновременно распахнули широкие створки заднего борта, открыв сплошную, до самого верха, стену картонных коробок.

Ли отступил в сторону, закрыв нижнюю часть лица мятым носовым платком. Вьетнамец, который, казалось, был начисто лишен обоняния, небрежным рывком вынул из кузова и отшвырнул в сторону одну из коробок, разом обрушив часть картонной стены. Из образовавшегося проема ударила струя нестерпимой вони, такой плотной, что она в мгновение ока докатилась даже до стоявшего в стороне Абдалло. Сигарета не помогала; затоптав ее, Хромой отступил еще на несколько шагов, по примеру Ли зажав нос и рот предусмотрительно надушенным носовым платком.

Вьетнамец издал какой-то повелительный, гортанный возглас и, отскочив в сторону, прижался к стене. Оставшиеся в кузове коробки посыпались на бетонный пол, а вслед за ними в облаках все усиливающейся вони из трейлера полезли люди – изнуренные долгой дорогой, обессиленные, уже начавшие гнить заживо, они двигались с проворством рабов, напрягающих последние силы, чтобы остаться в живых. В тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием и топотом множества ног, они прыгали из кузова на землю, топча пустые коробки, и сразу разбегались по темным углам, как тараканы. Некоторые падали; соседи молча подхватывали их и тащили за собой – не потому, что были так уж добры и милосердны, а по той простой причине, что их заранее обязали вести себя именно так, а не иначе.

Абдалло заглянул в опустевший трейлер. На полу валялись какие-то грязные тряпки и растоптанные экскременты. Больше ничего не было – на этот раз все, кто отдал свои последние деньги за нелегальную доставку в Москву, добрались до места назначения живыми. Это было хорошо: Хромой Абдалло не любил возиться с трупами.

Ли и его напарник закрыли кузов; китаец трижды ударил молотком по железу заднего бампера, снаружи без видимой необходимости закричал, дублируя поданный им сигнал, обкуренный кладовщик-узбек. «КамАЗ» зарычал, затрясся, выстрелил в небо черным дымом и рывками пополз наружу, открывая дорогу свежему воздуху, который животворным потоком хлынул в ангар.

Не в силах больше оставаться внутри, Абдалло вышел из ангара вслед за машиной. В воротах ему пришлось посторониться, пропуская в ангар первую из прибывших за живым грузом машин – потрепанную грузовую «ГАЗель» с московскими регистрационными номерами. Внутри снова послышались пронзительные, почти жалобные выкрики рабочего-вьетнамца и нестройный топот множества спотыкающихся, заплетающихся от слабости ног. Абдалло снова закурил, думая о том, что на какое-то время неприятности всех этих людей остались позади.

Все кончилось в какие-нибудь полчаса. Все это время грузовики и закрытые микроавтобусы, сменяя друг друга, въезжали в открытые ворота ангара и выезжали из них, увозя очередную партию людей, прибывших в страну шурави в поисках лучшей доли. Те из них, кто оказался настолько богат, что мог заплатить за транзит, отправились дальше, к западным границам России и еще дальше – туда, где, накрыв собой половину континента, разлегся лопающийся от сытости Евросоюз. Остальным предстояло устраивать свою жизнь тут, в Москве, и Хромой Абдалло не без оснований полагал, что большинству это удастся. Рынков в городе много, и каждый из них может принять, без следа растворив в своем лабиринте, любое количество людей. Если бы Хромой Абдалло решил завоевать Россию, он не стал бы бросать бомбы и прорывать границу танковыми колоннами. Вместо этого Хромой Абдалло просто роздал бы небольшие суммы денег нужным людям на московских рынках, и в одно прекрасное утро Москва проснулась бы захваченной и оккупированной без единого выстрела, так и не поняв, откуда взялась заполонившая ее улицы миллионная армия иноземцев. Будь у Абдалло достаточно денег, он мог бы стать новым императором России. Ему даже не пришлось бы заниматься контрабандой оружия, чтобы вооружить свою тайную армию: шурави сами с радостью продали бы ему все необходимое. Но таких денег у Хромого не было, а уж желания тратить их на то, чтобы воцариться над этой населенной свиньями помойкой, не было и подавно. Абдалло был мудр и привык довольствоваться малым…

Проводив взглядом последний мебельный фургон, он заглянул в опустевший ангар. Китаец Ли поливал водой из шланга цементный пол, а его щуплый, похожий на подростка напарник, что-то напевая на родном языке, размазывал лужи веревочной шваброй. Абдалло знал, что зловоние окончательно выветрится только к вечеру, а может быть, и к завтрашнему утру. Ни одно животное на свете не воняет так, как человек; эту простую истину Хромой усвоил задолго до того, как поселился в Москве.

Кладовщик-узбек, нахохлившись, сидел на ящике у стены. Голова его совсем ушла в воротник старенького солдатского бушлата, уши оттопырились, узкие глаза окончательно сощурились, превратившись в две блаженные щелки, на плоской, заросшей редкой клочковатой щетиной физиономии играла отрешенная улыбка, в заскорузлых от грязи пальцах дымилась набитая анашой папироса.

Небо в проеме распахнутых ворот стало из черно-фиолетового бледно-серым, когда Хромой Абдалло, которого многие из работающих на Черкизовском рынке нелегалов не без оснований считали своим благодетелем, растоптал окурок и, тяжело опираясь на трость, двинулся туда, откуда уже давно доносились набирающие силу пронзительные выкрики «Дорожку!». Теперь, когда дело было сделано, можно было вернуться к привычному утреннему расписанию, то есть выпить три-четыре чашки зеленого чая и, может быть, послать кого-нибудь на поиски тележечника Ахмета – земляка и соплеменника, который многим обязан Хромому Абдалло и, пожалуй, мог бы с успехом заменить ставшего слишком ненадежным кладовщика-узбека.