Чтение онлайн

– Прочитать твое публичное заявление?
– спросил Иванов, роясь в бумагах.

– Спасибо, не стоит, - ответил Рубашов, неожиданно для себя осипшим голосом.

– Как ты помнишь, в конце заявления - которое можно назвать и признанием - ты категорически осудил оппозицию и поклялся впредь безусловно поддерживать генеральную линию, намеченную Партией, и лично ее вождя, Первого.

– Хватит, - устало сказал Рубашов.
– Ты же знаешь не хуже меня, как у нас стряпают такие заявления. Прошу тебя - хватит ломать комедию.

– Да мы уж кончаем, - сказал Иванов.
– Только вот разберем два последних года. Тебя назначают Народным Комиссаром - в твоем ведении легкие металлы. Год назад, на Третьем процессе, который разгромил остатки оппозиции, руководитель группы разоблаченных уклонистов постоянно упоминал твою фамилию - но очень неясно и неопределенно. Ничего существенного доказано не было, однако в широких рядах Партии к тебе росло глухое недоверие. Ты снова сделал публичное заявление, провозгласив безусловную преданность Партии во главе с ее учителем Первым и еще резче осудил оппозицию. Это было шесть месяцев назад. А сегодня ты спокойно признаешься, что в течение нескольких последних лет считал генеральную линию неправильной, а вождя Партии - предателем Революции.

Иванов замолчал и сел поудобней.

– Таким образом, твои заявления о преданности Партии были уловкой. Ты не подумай, что я морализирую. Мы воспитаны в одних понятиях и смотрим на вещи совершенно одинаково. Ты был уверен, что наши убеждения пагубны и порочны, а твои - верны. Объявив об этом прямо и откровенно, ты бы сейчас же вылетел из Партии, а значит, тебе не удалось бы бороться за твои, по-твоему, верные идеи. И вот ты начинаешь сбрасывать балласт - чтобы уцелеть и продолжить борьбу. Мне очевидно, что на твоем месте я поступил бы в точности так же. Пока что все совершенно логично.

– И что же дальше?
– спросил Рубашов.

– А вот дальше все абсолютно нелогично. Ты откровенно признаешь тот факт, что в течение нескольких последних лет считал нас могильщиками Революции, - верно? И тут же на одном дыхании утверждаешь, что никогда не поддерживал оппозиционные группировки. Ты, значит, пытаешься меня уверить, что сидел сложа руки и спокойно смотрел, как мы - по твоему глубокому убеждению - ведем страну и Партию к гибели?

Рубашов неопределенно пожал плечами.

– Может быть, я одряхлел и выдохся. А впрочем, верь во что тебе хочется.

Иванов закурил новую папиросу. Его голос сделался мягким и вкрадчивым.

– Неужели ты хочешь меня уверить, что предал Арлову и отрекся от этихкивком головы он показал на стену, где когда-то висела групповая фотография, - только для того, чтобы спасти свою шкуру?

Рубашов не ответил. Пауза затянулась. Иванов еще ближе пригнулся к Рубашову.

– Нет, не понимаю я тебя, - сказал он.
– То ты громишь генеральную линию - да такими словами, что любого из них больше чем достаточно для немедленного расстрела. И тут же, вопреки элементарной логике, утверждаешь, что никогда не участвовал в оппозиции... вопреки логике и неопровержимым доказательствам.

– Неопровержимым доказательствам?
– переспросил Рубашов.
– А тогда зачем вам мое признание? И о чем свидетельствуют ваши доказательства?

– В частности, о том, - сказал Иванов медленно, негромко и нарочито внятно, - что ты подготавливал убийство Первого.

Кабинет снова затопила тишина.

– Можно задать тебе один вопрос?
– проговорил

Рубашов, надев пенсне.
– Ты и правда веришь этой чепухе или только притворяешься, что веришь?

Глаза Иванова искрились ухмылкой.

– Я же сказал: у нас есть доказательства. Могу сказать точнее: признание. Могу сказать даже еще точнее: признание человека, который готовился - по твоему наущению - убить Первого.

– Поздравляю, у вас действенные методы. И как его фамилия?

Иванов улыбнулся.

– А вот это уже некорректный вопрос.

– Могу я прочитать его признание? Или потребовать очной ставки?

Иванов улыбался. Он раскурил папиросу и выпустил дым в лицо Рубашову с добродушной насмешкой, без желания оскорбить. Рубашов подавил неприязнь и не отстранился.

– Ты помнишь, - медленно сказал Иванов, - как я клянчил у тебя веронал? Ах да, я уже об этом спрашивал. Так вот - теперь мы поменялись ролями: ты просишь, чтобы я помог тебе угробиться. И я объявляю наперед: не допросишься. Ты убедил меня, что самоубийство является мелкобуржуазным пережитком. Вот я и присмотрю, чтоб ты не совершил его. Тогда мы будем с тобой квиты.

Рубашов молчал. Он старался понять, лжет Иванов или говорит искренне, и одновременно подавлял в себе желание дотронуться до светлого прямоугольника на стене. "Навязчивые идеи... Ступать исключительно на черные плитки, бормотать ничего не значащие фразы, машинально потирать пенсне о рукав - возвращаются все тюремные привычки. Да, нервы", - подумал он.

– Интересно узнать, - сказал он вслух, - как ты думаешь меня спасти? Мне-то, должен признаться, кажется, что ты стараешься меня угробить.

Иванов открыто и весело улыбнулся.

– Старый ты дурень, - проговорил он и, перегнувшись через стол поближе к Рубашову, ухватил его за пуговицу пиджака.
– Мне хотелось заставить тебя побушевать - чтоб ты не разбушевался в неподходящее время. Я вон даже и стенографистку не вызвал.
– Он вынул из портсигара еще одну папиросу и насильно вставил ее Рубашову в рот, по-прежнему держа его за пиджачную пуговицу.
– Ты же не юноша! Не какой-нибудь там романтик! Мы вот сейчас состряпаем признаньице - и все дела... на сегодня. Понял?

Рубашову наконец удалось вырваться. Он посмотрел сквозь пенсне на Иванова.

– И что же я должен признать?
– спросил он. Иванов продолжал лучезарно улыбаться.

– Что ты - с такого-то и такого-то года - состоял в такой-то оппозиционной группе, но что ты категорически и решительно отвергаешь свое участие в организации покушения; мало того - ты порвал с оппозицией, узнав об ее преступных планах.

В первый раз с начала разговора Рубашов позволил себе усмехнуться.

– Если тебе больше нечего добавить, то давай кончать, - предложил он.

– Не торопись, - мирно сказал Иванов.
– Я ведь понимаю, почему ты уперся. Вот и давай спокойно обсудим нравственную сторону этого дела. Тебе не придется никого предавать. Группа уклонистов была арестована гораздо раньше, чем взяли тебя; половину из них уже ликвидировали - ты и сам это прекрасно знаешь. От оставшихся мы можем получить признания поважнее твоей невинной писульки... да что там темнить - любые признания. Как видишь, я говорю откровенно - надеюсь, ты меня правильно понимаешь, - разве это тебя не убеждает?