Чтение онлайн

– Да, - спокойно ответил Рубашов.

– А раньше притворялись - и, следовательно, лгали?

– Пусть будет так.

– Чтобы увильнуть от расстрела?

– Чтобы продолжить работу.

– После расстрела не поработаешь. Значит, чтобы увильнуть от расстрела?

– Пусть будет так.

В короткие промежутки между резкими вопросами Глеткина и своими ответами Рубашов слышал шорох карандаша - стенографистка вела протокол - и потрескивание лампы. Сноп слепящего света был удушливо теплым - Рубашов вынул платок и вытер вспотевший лоб. Он силился не закрывать слезящиеся глаза, но постоянно закрывал их, а открывал все реже и реже; ему неодолимо хотелось спать, и, когда Глеткин после серии отрывистых вопросов на несколько секунд умолк, он с равнодушным удивлением заметил, что его подбородок уперся в грудь. Следующий вопрос вырвал его уже из забытья - он не сумел определить, на сколько времени отключился.

– ...Повторяю еще раз, - донесся до него глеткинский голос, - значит, в ваших прежних заявлениях вы просто лгали, чтобы увильнуть от расстрела?

– Я ведь признал это, - сказал Рубашов.

– И значит, с той же целью вы публично отмежевались от Арловой?

Рубашов молча кивнул. Ему казалось, что жесткие лучики света, прожигая правое веко, дотягиваются по нервам до "глазного" зуба - зуб опять начинало дергать.

– Вам известно, что Арлова просила вызвать вас как свидетеля защиты?

– Да, мне сообщили об этом, - ответил Рубашов. Зуб дергало все сильней.

– И вам, конечно, известно, что ваши показания, которые вы сейчас сами назвали ложью, легли в основу ее смертного приговора?

– Мне сообщали об этом.

Рубашов чувствовал, что его правая щека наливается нарывной болью. В голове гудело, она становилась все тяжелее, он с трудом держал ее прямо. Голос Глеткина ввинчивался в уши:

– Значит, возможно, гражданка Арлова была ни в чем не виновна?

– Возможно, - коротко сказал Рубашов; саркастический ответ застрял у него в горле отрыжкой кровавой желчи.

– И, возможно, ее ликвидировали, потому что вы лгали, чтобы увильнуть от расстрела?

– Возможно, - повторил Рубашов. "Упырь проклятый, - добавил он мысленно с дряблой и бессильной злобой.
– Разумеется, все так и было. Тогда кто же из нас упырь? Но ведь он-то вцепился мне в горло, а я должен ему поддакивать, потому что не имею права умереть молча. Если бы он дал мне поспать... А то я, кажется, сейчас действительно замолчу - и угроблю нас обоих".

– И после этого вы требуете к себе уважения?
– "Корректный монстр" по-прежнему держал Рубашова за горло.
– Отрицаете, что вы преступник? Хотите, чтобы мы вам верили?

Рубашов уже не силился держать голову прямо. Разумеется, Глеткин не мог ему верить. Он сам порой с трудом ориентировался среди собственных уловок и лжи, в хитросплетениях правды и вымысла. Путь к абсолютной цели бесконечно удлинялся, а его кажущаяся бесцельность представлялась иногда почти абсолютной. Этот бесконечный и страшно извилистый путь вел к окончательному торжеству справедливости на земле, но какой духовной эквилибристики требовал он от первопроходцев! Нет, не было у него сил, чтобы убеждать Глеткина в своей искренности. Вечно ему приходилось кого-то уламывать, уговаривать, убеждать... а сейчас он хотел одного - уснуть, уйти во тьму от этого беспощадного света.

– Ничего я не требую, - сказал Рубашов, медленно подымая голову.
– Я отрицаю только, что я враг Партии, и хочу еще раз доказать ей свою преданность.

– Для этого у вас есть единственная возможность, - прозвучал глеткинский голос, - чистосердечное признание. Ваши возвышенные речи никому не принесут пользы. Мы требуем чистосердечного и правдивого рассказа о ваших преступлениях, которые вы совершили в результате "контрреволюционных убеждений". Вы принесете Партии пользу, если покажете массам - на собственном примере, - в какое преступное болото заводит человека антипартийная деятельность.

Рубашову вспомнился холодный полдник Первого. Правая щека казалась ему онемевшей, но где-то в глубине, между глазом и зубом, воспаленные нервы пульсировали тупой болью. Когда он вспомнил о полднике Первого, его лицо искривилось невольной гримасой отвращения.

– Я не буду рассказывать о преступлениях, которых не совершал, - твердо проговорил Рубашов.

– И правильно сделаете, - сказал Глеткин. Сейчас в его голосе Рубашову впервые послышалась издевка.

Что было дальше, Рубашов помнил отрывочно и туманно. После фразы "и правильно сделаете", которую он не забыл из-за ее странного тона, в памяти зиял провал. Кажется, он уснул - и даже увидел очень приятный сон. Он длился, вероятно, всего несколько секунд - не связанные между собой туманные картины - мягкий ласковый свет, липовая аллея у дома его отца, затененная веранда, прозрачное облачко в небе...

Потом где-то вверху прогремел глеткинский голос - Глеткин стоял, принагнувшись над своим столом, - а в комнате был еще один человек.

– ...Вы знаете этого гражданина?

Рубашов кивнул. Он сразу узнал его, хотя Заячья Губа был без плаща, в который он зябко кутался на прогулках. Рубашову послышался стук - знакомый ряд цифр: 5-6, 3-1, 2-1, 4-2; 1-3, 1-1, 3-2; 3-5, 3-6, 2-4, 1-3, 1-6, 4-2 "...шлет вам привет". В связи с чем передал ему Четыреста второй это сообщение?..

– Где и когда вы познакомились? Рубашов с трудом разодрал пересохшие губы; в горле все еще чувствовался привкус желчи.

– Я видел его из окна моей камеры, в тюремном дворе, - проговорил он.

– Так вы что - не знаете этого гражданина? Заячья Губа стоял у двери, в нескольких шагах от Рубашова, ярко высвеченный мощной лампой. Его лицо, желтое днем, было сейчас голубовато-белым, рассеченная верхняя губа дрожала, приоткрывая бледно-розовую десну, нос казался тонким и заостренным, руки бессильно свисали вдоль тела. Он походил на покойника из страшненькой, но бездарной пьесы. Новый ряд цифр всплыл в рубашовском мозгу: 1-3, 5-1, 1-6, 3-6, 1-1; 3-5, 5-5, 4-2, 1-1, 3-1, 2-4 - "...вчера пытали". Забрезжила искорка воспоминания о живом двойнике этого мертвеца, об их давней встрече... но сразу же и угасла, не оформившись в четкую мысль.

– Я не могу сказать точно, - медленно выговорил он, - но сейчас мне кажется, что мы когда-то встречались.

Еще не закончив фразу, он понял, что поторопился. Глеткин не давал ему сосредоточиться, долбил быстрыми, отрывистыми вопросами, как стервятник, жадно клюющий падаль.

– Где и когда? Напрягитесь, ведь про вашу память рассказывают легенды.

Рубашов молчал. Он не мог совместить с реальностью гот залитый мертвым светом неподвижно-немой полутруп. Призрак облизывал бледным языком розоватый рубец на верхней губе, его взгляд метался от Глеткина Рубашову и обратно, но голова не шевелилась.

Стенографистка перестала писать, слышалось только потрескивание лампы да скрип глеткинских ремней - он уже сел в кресло и, плотно обхватив концы подлокотников, резко спросил:

– Так вы отказываетесь отвечать?

– Я не могу вспомнить, - ответил Рубашов.

– Ладно, - сказал Глеткин. Он привстал, оперся кистями рук о подлокотники и, нагнувшись над столом, приказал Заячьей Губе:

– Свидетель, помогите гражданину припомнить. Где и когда вы с ним виделись в последний раз?