Чтение онлайн

Когда мы в марте 1971-го поехали в Цюрих на чемпионат Европы, я по-прежнему не могла с полной отдачей катать произвольную программу, у меня на нее не было сил. Но там же все сидят и смотрят, как ты выглядишь на тренировке, а мы даже большими кусками ее показать не могли. И что придумал Стас? Мы начали демонстрировать как бы макет программы: или только с прыжками, или только с поддержками. У нас уже появились сильные соперники — немецкая пара Мануэла Гросс и Уве Кагельман. Поэтому восточные немцы за нами следили вовсю.

Прибегает Жук: «Слушай, они копируют ваши тренировки». Мы показали программу только с прыжками, и они делают то же самое. Мы только с поддержками катаемся, и они катают только с поддержками, без прыжков. Они не понимали, отчего это мы так выпендриваемся, но дублирование шло стопроцентное. На том европейском первенстве мы выступили очень тяжело, но откатали все без ошибок. Наши главные соперники — Смирнова с Сурайкиным — показали не лучшее катание. А немцы для победного результата еще не доросли, были слишком маленькие. Спокойный получился чемпионат Европы, три советские пары на пьедестале, Карелина — Проскурин стали третьими, но главное, мы выстояли. Потом победили на чемпионате мира в Лионе. Хотя там Леша сорвал в короткой программе элемент, и мы после короткой программы стояли на втором месте.

С Людой Смирновой мы жили в одном номере, несмотря на то, что считались соперницами. Но у нас всегда сохранялись нормальные отношения. В соревнованиях по произвольной программе нам отступать никак было нельзя, потому что Смирнова с Сурайкиным подошли к Лиону в хорошей форме. Но зато все могли наблюдать, что мы с Улановым в тяжелом состоянии, поэтому на чемпионате мира между нами возникла настоящая конкуренция. Стас тогда ужасно обиделся на своего друга Писеева, потому что тот в разговоре с ним сказал: мне какая разница, кто выиграет, важно, чтобы у нас было первое место. До этого разговора Писеев перед Жуком стоял буквально на задних лапках. Но мы выстояли, в полном смысле слова выстояли. Когда мы откатали произвольную программу, у меня было единственное желание — снять ботинки, раскрутить бинты, освободить ноги. Я сняла ботинки и босиком стояла на цементном полу, смотрела, как после нас вышли Смирнова с Сурайкиным. У них в прокате проскочили какие-то мелкие помарочки, но явных ошибок не было. Я рванула снова завязывать шнурки на ботинках, потому что надо было выходить на награждение, и у меня заклинило спину. Есть фотография: я стою на пьедестале почета вся такая скорченная. Как шнуровала, так в этой позе и осталась. Мы выстояли — с Лешкиной больной спиной, с моей кровью без тромбоцитов.

Мы стали трехкратными чемпионами, но история с тромбоцитами продолжалась. У меня до сих пор, да и у моих детей тоже, кровь с пониженными тромбоцитами. И до сих пор с ужасом вспоминаю, как мне говорили: рак крови. Таков был, в общем-то, диагноз. Все последующие годы всегда перед стартом или до соревнований кровь у меня проверяли.

Почему очень часто с меня снимали в декабре нагрузки? Декабрь для фигуристов — тяжелый месяц. Я работала до уровня тромбоцитов в шестьдесят тысяч, если ниже — нагрузки снимали. На соревнованиях моя норма была девяносто тысяч при положенных, как я говорила, трехстах-четырехстах тысячах. Все это побудило и Стаса, и врача нашей команды искать для меня какую-то поддержку. Раз кровь перестала выполнять часть своих функций, надо было ее поддержать специальным препаратом. Его для меня нашли, но тогда начали говорить, что Роднина что-то там употребляет. Препарат считался совершенно безобидным и не входил в список запрещенных стимуляторов. Им лечат детей, которые рождаются с асфиксией, то есть с удушьем. Он вводится в кровь и убыстряет кислородный обмен. Мне его кололи перед большими нагрузками на тренировках.

Кстати, для тех, кто не в курсе, что такое тромбоциты. Лейкоциты, понятно, красные кровяные тела. Количество тромбоцитов в крови определяет ее свертываемость. При низком их уровне трудно остановить кровотечение. У меня от всех этих лекарств изменилась пигментация кожи. Я с рождения была очень смуглая, будто сильно загорелая. А стала вся такая побелевшая. Любая царапина у меня неделями держится. Гемофилией это назвать нельзя, потому что вся остальная система свертывания крови осталась в порядке. Только пропали тромбоциты. Реакция на прививку от холеры дала такое странное побочное явление. Кровь мне переливать нельзя.

Однажды я услышала тот самый, как говорят, первый звонок. Всегда важно услышать сигналы, которые, может быть, никто, кроме тебя, не слышит. Уланов из пары ушел. Мы с Зайцевым начали тренироваться в мае. (Как все это происходило, я подробно расскажу позже.) Буквально через три дня Жук нас показал руководству: Анне Ильиничне Синилкиной, Валентину Николаевичу Писееву, цээсковскому начальству. Они посмотрели, что мы сделали за три дня, и приняли решение, что мы можем составить пару.

А мы за эти три дня сделали очень много. Я даже сама поразилась. Прежде всего, Зайцев оказался скоростным спортсменом. И, как ни странно, мне с ним кататься оказалось легче, чем с Улановым. И хотя я была после сотрясения мозга, но мы какие-то прыжки все же делали, выучили разнообразные параллельные вращения, даже какие-то поддержки. Надо знать Стаса: если он брался, то работал азартно и быстро. Тут мы с ним очень схожи. Если дело мне интересно, я на часы никогда не смотрю. Хочется и то сделать, и это, и еще, и еще.

В середине июня у меня с Жуком состоялся трудный разговор. Последний день, мы все разъезжаемся в отпуск, я, как всегда, категорически против поездок в Бету. А он мне говорит примерно следующее: «Понимаешь, Ириш, в чем дело? Вы сейчас хорошо начинаете, но мне интереснее тренировать пару Горшкова — Шеваловский, потому что я ее сделал с самого начала. А теперь, когда ты с Зайцевым, я буду работать как сумасшедший, а люди будут говорить, что пара состоялась во многом благодаря Родниной». Меня этот монолог так поразил, что я даже на Жука во время разговора не смотрела. Мы очень много и давно работали вместе. Очень много и очень давно. Причем я еще и не отлынивала от института. Я ходила на улицу Казакова, где располагался Институт физкультуры, чуть ли не каждый день — зачеты сдавала, экзамены. Я себе поставила задачу: закончится олимпийский цикл, буду — не буду дальше кататься, но диплом защищу. Даже не потому, что родители его требовали. Я решила этот вопрос сама для себя. Это была моя внутренняя установка. Но когда мне Жук все эти невероятные вещи сказал, я с недоумением на него посмотрела и ответила: «Знаете, Станислав Алексеевич, я никогда не делила, где ваша, а где моя работа. Это вы с Улановым разбирались. Теперь Леши нет, и вы начинаете со мной выяснять, кто что сделал?»

И после такого тяжелого разговора мы разъехались.

Меня все время не покидало чувство, что Жук — человек очень одинокий. Он начинал с тобой разговаривать по какому-то конкретному делу, а потом вдруг куда-то в беседе уходил, что-то его тревожило, а ему, похоже, некому было это высказать. Может, свои сомнения, может свои мысли, не знаю, может, даже свои переживания. Хотя трудно сказать, какие переживания мучили стального Жука. Со мной он иногда бывал откровенен. Я это по молодости так называла: свои проблемы он на меня сливал. С возрастом я поняла, что ему хотелось с кем-то делиться.

Когда мы выиграли в Братиславе тот «чемпионат без музыки», он меня просто достал. У нас, по-видимому, уже началась какая-то внутренняя борьба. Он так нервничал перед Братиславой, особенно перед короткой программой, будто что-то предчувствовал. Он притащил нас с Зайцевым во Дворец спорта на два часа раньше, чем полагалось до старта. И все время твердил: вы не размялись, разминайтесь, вы уже размялись, переодевайтесь. Он до того достал своим давлением, что я готова была его удавить.

Если на первых соревнованиях он меня учил, как вести, как настраивать себя перед стартом, то дальше, с опытом, я уже выработала собственную модель поведения. Я никого перед стартом не видела, я ничего не слышала, сама для себя рассчитывала время. Я четко понимала: сколько часов или минут мне нужно и для чего. Я шла по своему графику. А собственный план прежде всего помогает справляться с нервами. На соревнованиях вокруг нас всегда много людей, беготня, суматоха, атмосфера напряжена. Но я четко по собственным часам делала то, что мне нужно. Тут же он меня выбил из расписания полностью. Настолько задергал, что для меня оставался единственный выход — выйти поскорее на старт и откатать программу. Мы ее и откатали — ни плохо, ни хорошо. Наверное, все же хорошо. Никаких срывов не было.

Зайцев тоже в Бету не поехал. Мы отправились с ним отдыхать в военный санаторий, но Жук, конечно, дал нам в дорогу приличное задание. Честно говоря, мы его даже перевыполнили. Тот объем нагрузок, который мы с Зайцевым преодолели, наверное, уже никто и никогда даже не повторит. Например, поддержки. Если сейчас делают серию в три-четыре поддержки, то мы исполняли по десять поддержек с десяти подходов. То есть десять раз подряд: раз поднял, опустил, поднял, опустил, поднял, опустил. Объем, без преувеличений, был колоссальный. Я не знаю, как все это Зайцев выдержал.