Чтение онлайн

А на Медео каток между двух гор, точнее сопок. Там солнце появляется и начинает палить часов с двенадцати и до четырех. Холодильные установки не могут лед под этим солнцем удержать, он становится мягким. А после четырех солнце за другую горку заваливается, и резко холодает. И вот в самой что ни на есть луже нам выпало кататься. На вираже беговой дорожки. Причем радиста закрыли в радиорубке без права выхода. Ему отдали всю нашу музыку с полным списком, что за чем.

Встречаем Генсека голодные и злые. Букеты лежали на льду под скамейками — вокруг же нет никаких холодильников, чтобы их сохранить. Отчитываться перед Генсеком о спортивной деятельности Казахской ССР полагалось председателю республиканского Спорткомитета, который с девяти зубрил свое выступление с указкой около карты республики.

Но было еще такое, что умирать буду, но не забуду. Полагалось по сценарию дать слово казахской девочке, но чтобы она хорошо говорила по-русски и умела кататься на коньках. Именно она должна была приветствовать Леонида Ильича. Нашли девочку и с ней репетировали все по очереди. «Дорогой Леонид Ильич, спасибо вам за вашу отеческую заботу о нас, спортсменах…» Сколько лет прошло? Тридцать пять? Я до сих пор все ее приветствие помню наизусть. Девочка начинала так: «Дорогой Леонид… — Задумывалась, потом говорила: — Лукич». Все ее поправляли: Ильич… Но когда уже там… надцатый раз она сказала «Лукич», народ начал отползать с головной болью и падать в обморок. Дальше она говорила так: «Спасибо вам, ну это слово я все равно не выговорю, за заботу о нас, спортсменах». С казахскими руководителями спорта случилась самая настоящая истерика.

Когда приехал Брежнев, она, котеночек, цветы ему преподнесла и начала свою речь: «Дорогой Леонид…» И остановилась. Мы сзади с Зайцевым ей: «Ильич». Но главное, Брежнев сам ей подсказывает: «Ильич». Этот рубеж мы, слава богу, прошли. Дальше: «Спасибо вам за вашу…» Мы ей сзади с Зайцевым: «отеческую». В общем, втроем речь сказали.

Дальше ему начали рассказывать, какой чистоты этот лед, какое Медео уникальное сооружение, какой здесь лед быстрый и твердый как гранит. Бедный Леонид Ильич стоит и слышит, с одной стороны, хвалебную песнь про этот буквально стальной лед. А с другой стороны, где он стоял, небольшая ложбиночка, и оттуда слышно только журчание, как в хорошем арыке. Туда этот «гранитный» лед утекает. Брежнев вдруг сам спрашивает: «Как лед?» Все местные хором: «Ой, лед сумасшедший, в мире такого быстрого льда нет!» Он к Жуку: «Ну как лед?» Жук: «Во! Классный лед!» Иллюстрация к «Голому королю». Мне Леонида Ильича даже жалко стало. Наконец он к нам обращается: «Как лед?» Мы с Зайцевым: «О, лед замечательный, Леонид Ильич!» В принципе, лед на Медео действительно замечательный, но не в этот час и не в этот день.

Наконец на вираже беговой дорожки мы с Зайцевым буквально сбацали «Калинку». При том, что по льду растеклась вода и его поверхность стала напоминать терку, на которых раньше белье терли, и ноги у нас так д-д-д-д-д.

Мы все же откатали, выстроились — Горшкова с Шеваловским, еще какие-то ребята, я уже сейчас не помню, кто там был, из местных все, кто катался, стоят перед Генсеком. Он сидит под зонтиком, перед ним стол, а на столе, я помню очень хорошо, фрукты и вода. А когда мы в «Калинке» тряслись под звуки «спать положите вы меня», я смотрю, ему под столом наливают что-то покрепче.

Мы выстроились, Генсек спрашивает: «А вы еще что-нибудь нам покажете?» Это было так трогательно сказано, что мне сразу стало ясно, как человек утомился от поездок и торжественных заседаний. Мы отвечаем: у нас музыки больше нет. Он просит: ну просто что-нибудь покажите. Мы как заводные стали по этому виражу мотаться, показывать всё, что умеем.

Одна из гор была покрыта едва проросшей травкой, с одиноким кустиком. Еще когда мы разминались, я видела, что за кустом прятались две-три головы. Но с приездом Брежнева они исчезли. Когда же кортеж отъезжал, из-за кустика вновь появились те же головы — наверное, снайперы. Другая гора спускалась к нам не пологим обрывом, а чуть ли не вертикальным склоном. Наверху роща. Склон был совершенно коричневый, одна глина. Смотрю, ничего понять не могу: у меня на глазах этот коричневый обрыв вдруг зеленеет. Оказывается, курсанты пограничного училища в зеленых фуражках стали из рощи вниз спускаться.

В детстве я мечтала о белых ботинках, но наша промышленность для маленьких девочек выпускала исключительно бежевые ботиночки. В черных мальчики катались. О, какое это было счастье! Представить себе не можете. Ботинки были мягонькие, особенно верх, это не нынешние жесткие ботинки. Мне казалось, я выгляжу законченной красавицей. Коньки к ним крепились обычные, советские. Они назывались, по-моему, «Экстра».

Если оглянуться на историю фигурного катания, то в течение многих лет ботинки для спортсменов делали высокие. Они до конца шнуровались, и кожа их голенища была, в общем-то, мягкая, поскольку прежде не существовало таких сложных элементов и таких нагрузок на голеностоп, как сейчас. Ведь долгое время прыгали исключительно одинарные прыжки, и даже когда начали прыгать двойные, твердости ботинка вполне хватало, чтобы держать голеностоп. Но сложные элементы, конечно, потребовали жестких ботинок. Правда, эта палка о двух концах. Мы, те, кто учился кататься в мягких ботинках, совершенно по-другому владели коньком. Мягкий ботинок дает возможность лучше чувствовать стопу, а от нее идет то, что мы называем реберность, по сути дела — ощущение лезвия конька. Жесткий ботинок — ты все равно что на горных лыжах. Вероятно, сейчас среди членов технического комитета международной федерации большинство еще помнит то катание, может, поэтому они стали требовать реберного исполнения всяких дорожек. Но в жестких ботинках, если спортсмены начинают гнаться за реберностью, они сразу же теряют скорость. В мягких ботинках мы, не теряя скорости, владели реберным катанием.

Реберность стала выходить из моды, когда появились фигуристы из Германской Демократической Республики. Они катались буквально как на лыжах. Хотя казалось бы, должны были стать последним оплотом красивого скольжения, потому что если с немецкого языка перевести «айс кунст лауф», то это — искусство катания на коньках. То есть определение фигурного катания идет не от прыжков, а от скольжения. Мы владели и тем и другим: и скоростью, и стилем. Сегодня скорости упали — слишком сложные элементы.

Я не просто хочу подчеркнуть, что моя скорость была выше, чем у нынешних чемпионов, я хочу сказать больше — никто из них с нами по скорости скольжения сравниться не может. Мы с Зайцевым и тогда сильно выделялись, а сейчас и близко никого нет. Более или менее «скользучими» были Антон Сихарулидзе с Леной Бережной. Пусть не были скоростными, но легко смотрелись Гордеева с Гриньковым. Но по скорости, повторю, с нами рядом никто не стоял, не стоит и, скорее всего, уже не будет стоять.

Я могу так утверждать, потому что парное катание идет по пути усложнения элементов. Это как водить машину. Чем больше скорость, тем сложнее выполнять какие-то фигуры. Совсем не обязательно, чтобы прыгнуть многооборотный прыжок, сильно разгоняться. Большую часть элементов на большой скорости просто невозможно сделать. Сейчас в лучшем случае используются средние скорости. Больше работают над скоростью вращения, а не над высотой в прыжке.

Почему в свое время фигуристы взлетали в таком парящем прыжке? Чех Сабовчик обладал самым долгим полетом в воздухе, но те ребята не очень были сильны в кручении трех оборотов. Потому что высота, полетность или воздушность требуют совершенно иного разбега, чем тот, после которого нужно идти на вращение.

Вот пример особенно яркий — Мишель Кван. У нее, как у всех американок, идет чисто верткий прыжок, только работа таза. Те же самые движения у нашего Плющенко. Другая ситуация была у Ягудина. Леша коренастый, но все равно скорость вращения у него была большая. А если вспомнить его последний год в спорте, то уже пошел дефект во вращении. Каждый раз, выполняя тройной или четверной прыжок, он приземлялся в согнутом состоянии, или, как мы говорим, с брошенной спиной. То есть он «кидал» спину для потери скорости. После каждого тройного прыжка идет потеря скорости, и при приземлении мало кто из спортсменов может ее сохранить.

Жук мне объяснял в свое время, что Саша Фадеев, первый, кто стал пробовать четырехоборотный прыжок, исполнял его за счет длины рук. Как уверял Жук, прыгают не ногами, а руками. И это было его большим заблуждением. У Фадеева как раз короткие руки и короткие ноги. А самое главное — короткая шея. Но он был физически очень силен. Следовательно, мог сделать высокий прыжок за счет сильной спины. Великая Пегги Флемминг прыгала с такой группировкой: она делала двойной лутц, прижимая одну руку к животу, другую — к спине. В таком состоянии сильно не подпрыгнешь, поэтому и полет у нее был невысокий.

Я считаю, основная ошибка, которая внедрилась в технику прыжков, это то, что мы прыгали сильным махом, как в балете или как делают перекидной прыжок в легкой атлетике. И главное — мы все время махали руками. При такой работе рук сразу теряется спина. Вращение же можно спокойно набирать спиной или тазом, особенно у девчонок. Чуть-чуть подвернула таз, и всё в порядке. Откуда происходят все эти наши падения корпусом? Потому что мы работали руками в сторону.

Жук учил меня прыгать двойной сальхов. Я с ним все время спорила, что так неправильно. Он показывал, что мы должны за счет рук набрать высоту. У Жука была проблема — у него не работал голеностоп. А сейчас, по большому счету, для прыжка достаточно одного голеностопа. Как прыгают с трамплина? Они что, руками в полете размахивают? Нет, там нужно поймать момент отрыва. Я считаю, что это и была основная проблема Жука, и меня он тоже неправильно учил. Поэтому какие-то прыжки я делала, а какие-то не могла. И прогресса не наблюдалось. Я многое поняла, работая в Америке рядом со знаменитым тренером Фрэнком и великим Карло Фасси. Насколько у нас внешне всё похоже, но совсем другая теория прыжков. А Жук все же был слаб в обучении технике прыжков. Он брал количеством повторений. Он их просто забивал на уровне физиологической памяти. Но если разобраться с техникой, то сразу возникали большие проблемы.