Чтение онлайн

Менеджер, который работал с Каспаровым, англичанин Эндрю Пейдж, дружил с фигуристом, чемпионом мира и Олимпийских игр Робином Казинсом. Эндрю и устроил так, что в итоге мы получили приглашение от Казинса. До Робина предложения на работу у меня были из Италии и Германии. Я склонялась к Германии, потому что немецкий язык был мне знаком, я же в немецкой спецшколе училась. А английского я не знала. Зато по-немецки благодаря спецшколе, хотя я ее не закончила, могла объясняться. Станислав Алексеевич Жук мне, когда я к нему попала, четко объяснил, что если спорт мешает школе, нужно бросать школу.

В общем, начали возникать самые разные предложения. И однажды, когда Эндрю связался с Робином, тот через какое-то время перезвонил по поводу работы в новом американском международном центре. Мы даже получили факс прямо с борта самолета от хозяина этого Центра. Мой будущий босс первый раз связался со мной с небес. В конце концов я подписала договор с американцами. Подписала, уверенная на сто процентов, что меня не выпустят. Я даже не вчитывалась, что написано в договоре. Тем более английского я не знала, читал договор Миньковский. Он сказал, что это соглашение ни к чему меня не обязывает, но в то же время дает некие преимущества. Тем более если учесть, что в фигурном катании вообще тренерских контрактов не существует. Есть контракт с фигуристом, а не со школой или клубом. Это устроили только для того, чтобы облегчить мне вопрос с отъездом. И, как ни странно, сработало.

Когда мой отъезд приобрел реальные очертания, Зайцев заявил, что сына он в Америку не отпустит. Он не сомневался, что я уезжаю навсегда, а по закону я не могла взять с собой Сашку, не получив от него как от отца разрешения. Но так как я выезжала по контракту, то есть на работу, то в этом варианте его мнение не имело значения.

Я подписала контракт в конце декабря восемьдесят девятого. А первого марта мне позвонили из Министерства иностранных дел и сказали: ваши документы готовы. Я удивилась такой скорости, но потом выяснилось — хозяин Центра, где мне предстояло работать, мистер Пробст, был еще школьным, а потом и институтским товарищем президента Форда. И через своих людей в правительстве или в сенате он очень быстро мне оформил не просто визу, а рабочую визу. После его вмешательства бюрократы двух министерств засуетились и быстро решили все формальности. Мы летели в Центр через Нью-Йорк. Именно там проходили американскую границу, потому что тогда не было прямого рейса из Москвы в Лос-Анджелес.

В Министерстве иностранных дел СССР, когда я получала свои документы, чиновники откровенно смеялись. Их развлекало то, что мой муж выезжал как член семьи. Рабочая виза была только у меня. Дети и муж приглашались в Штаты как члены семьи.

Перед отъездом я позвонила юристу, который занимался нашими документами, спросила: куда мы попадем, какие вещи мне брать? Спрашиваю: какая погода? Она отвечает: там, в горах, куда вы едете, так же, как у вас в Москве. Я ей не верю: как же так, мы в Калифорнию отправляемся? Она: это горы, высоко над уровнем моря. Я даже толком не знала, куда еду, где мы будем жить. Дальше она сообщает: дом сняли, он вас ждет, все нормально, возьмите только личные вещи, все остальное есть здесь.

В США на паспортном контроле меня спрашивают: мадам, чем вы занимаетесь? Я какие-то слова по-английски из памяти вытащила и ответила, что мадам занимается фигурным катанием. Мне говорят: не может быть, ведь у вас виза «Q». Я спрашиваю: а что это значит? Объясняют: «кюва» дается только тем, кто занимается физикой, математикой и космосом. Я, прямо скажу, возгордилась. Я для Америки оказалась специалистом на уровне профессора физики или математики, но, честно говоря, это был первый раз, когда я узнала хоть какую-то оценку, какие мы специалисты или каких специалистов в спорте наша страна готовила. Виза «Q» давала мне право на проживание безо всякого временного ограничения, надо было только подписать документы, и я сразу же получала грин-карту.

Когда мы в Шереметьеве проходили границу, и уже заканчивалась проверка наших документов, вдруг появился начальник смены. Я еще не знаю точно кто, но явно начальник, и в глазах у него написано, что сейчас мне станет тошно. Я не преувеличиваю, у меня сильно развита интуиция. Я понимаю, сейчас начнут выворачивать наши чемоданы, такая показательная субботняя порка. Он явно шел с этой целью. Я себе позволила вольность, может быть первый раз при пересечении родной границы. Я взяла с собой все свои медали: с чемпионатов мира, Европы, Олимпийских игр. Я считала — это мое достояние. Медали и квартира — вот что было у меня тогда самое ценное. Жду: что сейчас будет? Нас провожали друзья: Лена Черкасская и ее муж театральный режиссер Леня Трушкин. Но тут появляется телевидение, начали нас снимать, я даю интервью. Наверное, это таможенника остановило, и нас быстро пропустили.

Телевидения я никак не ожидала. Я сказала корреспондентам, что еду по рабочей визе, что мне интересно посмотреть, как в Америке работают тренеры в специализированном центре, изучить их опыт, что вполне закономерно: американская школа фигурного катания — одна из сильнейших в мире. Сообщила, что у меня контракт на два года. Я ни на грамм не лукавила, все так и было: и в моих мыслях, и в моих планах, и прежде всего в контракте.

В Нью-Йорке мы несколько часов ждали рейса на Лос-Анджелес. Дети пребывали в совершеннейшем экстазе. Аленка все время у меня спрашивала: ну где тут Америка, где Америка? Я ей говорю: мы уже в Америке. Прилетели в Лос-Анджелес, меня там встречала хорошая приятельница, журналист из Финляндии, причем не спортивный, а политический журналист. Она в это время жила в Лос-Анджелесе. Встречали представители Центра, где мне предстояло работать. Нас погрузили в микроавтобус, и мы поехали в горы. И не на два года, как я думала, а на десять лет.

Мы едем, едем, едем, я понимаю, что мы уже далеко от Лос-Анджелеса. И тут мы стали подниматься в горы. Стоял март. Мне еще предстояло узнать, что здесь это самый плохой месяц в году. То, во что мы погрузились, не назовешь даже туманом. Мы буквально пробивались через непроницаемое облако. Причем в этот момент вся моя семья спала, одна я бодрствовала и, естественно, водитель. Я с ужасом смотрела на сплошную мглу. Зная, что предчувствие меня еще никогда не подводило, я с тоской подумала: куда я еду? И в первый раз закралась мысль, что я крепко промахнулась.

Радости ноль. Передо мной стена из серой ваты, петляющая горная дорога, мы, как я понимаю, далеко от города, а я по натуре абсолютно городской житель. Полная неизвестность. И тут я почему-то вспомнила Высоцкого, но не «Лучше гор могут быть только горы…», а: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг…» Потом, когда мне особенно было нерадостно, я не раз вспоминала эти слова. Особенно когда у меня наступили плохие времена с Миньковским. Когда началось мое бесконечное движение с горы в гору, с горы в гору, я каждый раз вспоминала эту песню. Усидеть в нашей деревушке в то время я не могла. Как выдавалась свободная минута, я из нее пулей летела вниз, в город, к людям, даже не так, просто к океану, лишь бы съехать с этой горы. Для меня она стала на несколько лет клеткой, причем далеко не золотой.

Но ту первую минуту знакомства с горой я очень хорошо запомнила. Дороги почти не видно. Я не понимаю, как и по каким ориентирам наш водитель едет вперед сквозь непроглядную тучу. Наконец мы подъехали к дому, внесли спящих детей, разложились, легли сами. А когда утром проснулись, все вокруг утопало в снегу. Пришли нас поприветствовать сотрудники Центра, потому что хозяин уехал на чемпионат мира. Мне сказали: обживайтесь, осваивайтесь, посмотрите, что вокруг, у вас есть несколько дней и нет никаких дел, пока хозяин не приедет. Мы начали осваиваться в Америке.

У нас первые дни машины не было. И мы буквально из окна Америку разглядывали. Когда мы первый раз услышали по телевидению, что идет большой шторм, мы так потом хохотали, потому что «большой шторм» означал всего лишь снег. По нашим понятиям, просто падает снег, для них это — шторм. Снег шел несколько дней, и у нас на балконе выросла гора метра в полтора.

Наконец я встретилась с хозяином Центра мистером Пробстом.

Этот человек входит в число тех нескольких людей, о которых я могу сказать: в моей жизни они изменили очень многое. Каждый из них стал для меня неким ориентиром. В первую очередь, это Станислав Алексеевич Жук. Второй в этом списке, конечно, Сергей Павлович Павлов. Следующие — Петр Степанович Богданов и Уолтер Пробст. Все четверо многому меня научили и как могли предостерегли от некоторых неправильных шагов в жизни. И даже когда я их не слушала, то, что они мне говорили, потом оказывалось совершеннейшей правдой. Может, не случайно все они были мужчинами, которые во многом меня оберегали. Чего я не могу сказать ни о ком больше, с кем меня сводила жизнь. Потому что по большому счету меня мало кто оберегал, кроме этих людей. Я не говорю о родителях, потому что родные люди — это совершенно другое.