Чтение онлайн

– Здравствуй, Бетти. Я так рада, что ты выздоровела, – сказала Абигайль, протягивая куклу. – Посмотри, что я сделала.

Серое полотно, скрученное жгутами, связанное в причудливые узлы.

Ручки-ножки... колени-локти... шейка. Голова. Не тряпичная, но из красной глины. И мукой покрытая, словно коростой.

– Похоже, правда? Я старалась. Для тебя. Для нас.

Острый нос, острый подбородок, редкие нити-волосы, ленточки-брови. И бусины-глаза, которые смотрят, как живые.

Бетти закричала.

Мэтью Хопкинс, враз постаревший, каждый день навещал пепелище. Он останавливался на границе, за которой начиналась чернота, и стоял, не шевелясь. Взгляд его, устремленный на останки дома, мутился. И сколько бы Джо ни пытался угадать, какие теперь бродят мысли в этой голове, не мог.

– Уедем, – предлагал он и каждый вечер себе обещал, что завтра точно. Но наступало утро, Хопкинс собирался к пожарищу, и Джо плелся следом.

Иногда появлялась Абигайль Уильямс со своей вечной подругой. Притихшие девицы стояли, взявшись за руки, и пялились в спину Хопкинсу. Иногда они обменивались взглядами, быстрыми, как случайная пуля. И тогда уродливое личико Элизабет кривилось, меняя одну гримасу за другой.

– Она его убила, – сказала однажды Абигайль. Шепотом. Так, чтобы услышал лишь Джо. И когда он, вздрогнув, уставился на нее – вдруг да показалось, – кивнула.

И прежде, чем Джо успел схватить маленькую дрянь, та исчезла. Будто и вовсе ее не было.

Убила, убила, убила... убила ли? Возможно. После всего, что урод сделал.

Ну и что, если убила? Джо и сам собирался.

Не успел.

А она смогла. Наверное, случайно. Попыталась защититься и... дальше пожар? Тело одно. Если прежде Джо думал, что именно лже-Хопкинс избавился от бедолажки-Бетти, а уж потом сгорел волею Всевышнего, ибо подобная мерзость не имеет права на жизнь, то теперь...

Бетти убила. Она его, а не наоборот. Всевышний ни при чем, это сам дьявол подбросил огонь в костер, призывая верного слугу своего. А Бетти? Убежала?

Конечно, она ведь хрупкая, слабая, нежная... она испугалась содеянного, и не зря. В этом городе, где не осталось ни одного разумного человека, и за меньшие прегрешения отправляют на виселицу.

Логично? Правдиво? Да. Правильно ли? Джо не знал. Да и не интересовала его правильность, на другой вопрос хотелось получить ответ: если Бетти жива, то где она теперь?

Тело горело. Однажды накалившись изнутри, оно не желало остывать. Ломкий жар распространялся по косточкам, и Бетти ощущала каждую из них. Особенно пальцы.

– Ничего, скоро совсем потеплеет, – утешала Абигайль, говоря очевидное. И тыкала иголкой в беззащитное тело куколки, причиняя мучения тому, кто и без того уже мучился.

Если в мире есть справедливость.

– Этот Рыжий мне нравится. Он большой. И глупый. Легко управлять. Пойди за него замуж.

– Нет.

– Почему?

Острие иглы, на миг зависнув, пробивает черную горошину глаза.

– Потому что... потому...

Страшно. Опять больно. Опять бить и ни за что. Руки, которые почти перепилены веревками. Пустота внутри, что уже понемногу зарастала. Если подождать – долго-долго подождать, – то и совсем затянется, спрятав ненужное.

– Я просто не хочу, – Бетти ложится на другой бок, кладет голову на колени Аби и зажмуривается, когда маленькая ручка начинает перебирать волосы.

Грязные. Она вся грязная, что снаружи, что внутри. Убийца. Дитя тьмы. Обреченная.

– Мне кажется, что он знает. Или догадывается. Он глупый, но... чует. Вот тут.

Аби касается Беттиного лба и губ.

– Не выдавай меня.

– Не выдам, конечно. Но ты не сможешь прятаться вечно... вечно – это очень долго. А еще ты заболела. И если не станешь лечиться, то умрешь. Я не хочу, чтобы ты умирала.

Элизабет, сидевшая снаружи, заколотила по лодке. Камень с хрустом вонзался в доски, совсем как в кости.

– Он бы тебя увез. Спрятал. Очень хорошо спрятал. А потом, если бы вдруг стал обижать, то ты знаешь, что делать...

Жар становится невыносимым. Бетти хочет кричать, но закусывает губу. Нельзя-нельзя-нельзя... муки адовы. Заслуженные.

Для убийцы.

– Спи, моя дорогая.

– Дима? Дима, это ты? Не бросай трубку, пожалуйста. Послушай... нет, помоги. Я его сдала. Господи, что же я за дура! Нельзя тебе говорить, сделано, значит, сделано. Он же сам признался...

– Надька, ты?

– Я. Дима... он же убивал. Сам сказал, что убивал. И я подумала... он пришел ко мне. А Машка...

Димыч тряхнул головой, сбивая остатки сна.

– Так, погоди. Кто и в чем признался? И кого ты кому сдала?

Можно было не спрашивать. Вспомнился лысый тип в клетчатом костюме, требовавший назвать имя, и Наденькина ненависть, от которой он, Димка, пытался сбежать.

Трубка в руке всхлипывала и стенала, как буря за окном. Надька ревет? Она-нынешняя вообще плакать не умеет.

– Я замки сменила. В квартире. Она ведь моя, Влад сам бумаги подписал, – дрожащий голос, такой знакомый... Маняшка вернулась? Пробила ледяной панцирь чужой души. – Моя квартира... а он все не уходит. Я и сменила. Звонит. Я послала подальше. Не хочу видеть. Приезжаю, а он там... плохо ему.

За стеной гудит музыка, в щели оконные тянет сквозняком, и под батареей расползается темная лужа. Стены блестят. Днем тусклые, а ночью по старым обоям мерцают узоры плесени.

И вправду, ремонт пора бы сделать. Живет как бомж, и некого в том винить.