Слезы в оленьих пузырях
Шрифт:
Через день перестал сыпаться на очаг снег.
Туран высунул голову из чума. Снежный блеск осветил чум. От расплавленного снежного покрова жмурятся узкие глаза Турана. Пусто вокруг чума. В белых, сверкающих лебединых шеях заструг [5] , застывших в шторме океанских снежных волн, не видно оленей. С оленями Турану жизнь, без оленей всей семье смерть.
После бури ни голоса, ни свиста. Забежал на первую застругу шатающийся Туран. Он на ходу кланялся богам снегов, льдов и ветров и всматривался вдаль. Не видно оленей. Но скоро вырвались хриплые звуки радости.
5
Застругами называют снежные холмы, которые тянутся правильными рядами.
— И-о-хе-хо-хе!
Откуда силы взялись, ноги бежали и голова не кружилась.
Услышал Туран тихий, далекий отголосок собачьего лая, скоро увидел низко летящее облако.
— Хорошо, хорошо! Гонят собаки оленей!
Собаки пригнали оленей и горячими языками начали лизать снег. Разгребая копытами снег, доставали олени любимый мох.
Бегал, суетился Туран, арканил оленей, запрягал и сбрасывал все имущество на нарты. Надо бросать родной чум, надо спасаться от гибельной оспы.
На своих быстроногих оленях уедет Туран от смерти.
Когда перетащил последними жену и сына на нарты, с выкриком вскочил Туран на передние нарты. Закружился снег, пар стлался над оленями.
При толчках, в рытвинах, где взлетали нарты, тихо стонала жена Турана. Больная не могла пить горячую оленью кровь, не могла сидеть на нартах, и Туран привязал ее, как мешок с олениной.
На третий день после гонки подошел Туран к санкам. С закрытыми глазами, откинув голову, лежала мертвая жена. Раскинув шкуры, Туран достал сына. Распухшее, в синих прожилках, лицо сына горело. Перенес его на свои нарты, а запряжку оленей жены отвел с сторону.
Ударом топора в лоб убил упряжку оленей. Всей четверке воткнул в бока по колу.
Надо покойницу хоронить, по обычаю, в колоде, подвешенной на деревьях с обрубленными сучками, чтобы покойница не могла спуститься на землю. Нет деревьев, нет колоды, только лепится в тундре кустарник. Завязав в оленьи шкуры, подвесил Туран жену на поставленные колья для чума. Головы убитых оленей оттянул назад, у нарт, повернутых вверх, надколол полозья, хорей воткнул в землю, привязав к нему колокольчик, От ветра звенел колокольчик. Не оглядываясь, бежал Туран от мертвой жены. После мертвеца надо очиститься огнем. Туран разрезал на куски оленьи шкуры и вместе с рукавицами бросил в огонь.
Теперь уж имя жены никто не должен произносить.
Остальные, упряжки оленей снова погнал Туран. Когда ветер в сильных порывах налетал сзади, дрожал Туран, думая, что догоняют злые духи черной болезни.
На седьмой день езды встретил Туран знакомого.
Говорил знакомый Турану:
— Тебе плохо, сыну плохо — гони оленей к большому русскому шаману, он лечит хорошо.
Повернул Туран оленей на юг, куда махнул знакомый тунгус.
Быстры олени, крепки запряжки, легки нарты Турана. Скоро подъехал к культбазе, раскинувшейся новыми постройками в тайге.
Проводили Турана к больнице.
Сиделка, девушка-тунгуска, выбежавшая встречать, взяла на руки больного сына.
Туран возился с оленями.
Подошел завхоз культбазы.
— Оставь оленей, наши пастухи позаботятся, иди вон туда, — указывая на дверь больницы, говорил завхоз.
Не успел Туран перешагнуть через порог, как за рукав взяла та же девушка-сиделка и потащила по коридору.
По-родному, по-тунгусски, заговорила:
— Снимай все.
Туран не знал, зачем это.
Из ванной комнаты вышел Михайло-хохол. Михайло уложил Турана в ванну и остервенело намыливал его.
— Ножом скоблить надо, — зря мыло переводим, — ворчал Михайло, но сам еще ожесточеннее тер мочалкой выветренное, немытое с детства тело Турана. Не было мыльной пены, текла только грязь.
Обсушили горячими простынями и надели теплое фланелевое белье. Уложили Турана в палате на кровать, рядом с сыном.
От пара, от горячей воды, от многих непонятных вещей в больнице кружилась голова Турана.
Вечером дежурила женщина-врач Екатерина Петровна. Она начала осматривать новых больных.
Не успела для проверки пульса взять руку Турана, как он закричал и метнулся с койки.
В дверях сшиб сестру.
Екатерина Петровна в белом халате бежала и кричала:
— Держите, держите!
Когда в конце коридора Туран, оглянувшись, увидел рыжеватые кудри Екатерины Петровны, он, выскакивая на крыльцо, закричал:
— Смерть мне и сыну — огненная баба в белом!
Упряжки оленей стояли еще не убранные. Туран с ходу вскочил на передние нарты.
Олени у Турана — ветер.
Михайло, смотря вслед уезжающему, повторял:
— Вот-те, опять умажется. Ну и народец!
Екатерина Петровна, в слезах, кричала:
— Бегите к заведующему, догнать надо, замерзнет!
Но рожденные в холоде не боятся снегов и ветров…
Туран на ходу надел лежавшую на нартах запасную одежду и унты [6] .
В ночь, когда на звездном небе росло густое облако, а потом из него заиграли отливами лопающиеся ракеты огненных столбов северного сияния, Туран приехал в стойбище тунгусов.
6
Унты — меховые сапоги.
В чумах гостю рады всегда.
Рассказывал Туран о болезни, о смерти жены и с испугом говорил об огненной бабе.
Говорили ему:
— Хорошая баба Екатерина Петровна: ребят, баб, мужиков лечит хорошо, прямо шаман!
Весело смеялись над Тураном сородичи, провожая его снова на базу.
НА БОЛЬШОЙ РЕКЕ
Деду — рыбаку
Сенька радовался весеннему теплому солнцу. Радовалась и его семья. Сеньке — сорок пятый год, но уменьшительными именами зовут русские остяков.
От солнца днем рыхлеют снега и оседают, а ночью покрываются серебристой корочкой наста.
Семейство Сеньки оставило тайгу и вышло на берег Енисея.
Зимой — охота, летом — рыбная ловля, — так проходит Сенькина жизнь.
В первый же день прихода на реку Сенька выдолбил прорубь.
Дрожа от удовольствия всем телом, съел первых трепещущих рыбок. В этот день все были сыты. Сон сытых приятен и сладок.
Разъело солнце на взбухшем синем Енисее черные жилы ручьев.
Сенька, как и все рыбаки, не спал в эти тревожные ночи, у зажженного костра, с трубкой, караулил Енисей. Только те люди рыбацкого племени знают эту тревогу, кто через лед чует рыбные запахи.