Слезы Вселенной
Шрифт:
– Вот были времена! – покачал головой Сорин. – Да и люди были! Ничего святого: даже жену с тещей готовы были продать.
– Женечка, у меня к тебе вопрос на подобную тему, – встрепенулся Ничушкин. – У тебя совсем плохо дела пошли, что ты в гости к себе меня и других уважаемых людей зовешь и с каждого за визит по штуке евро сшибаешь?
– Я никого никуда не зову. Это жена решила открыть литературный салон. А деньги, что поступили за распространение билетов, пошли на гонорары. А все остальное: выпивка (там одного французского шампанского тысяч на десять евро), закуска и так далее – это уже за счет Вероники. Я в ее дела не влезаю. Она попросила какую-то сумму, я ей деньги предоставил. А что касаемо стоимости билетов, то это такая мировая практика. Только за границей подобные мероприятия обходятся для гостей куда дороже.
– Да мне, если честно, до этого дела нет, как у них за бугром, – пусть об этом всякие Суслики думают. Но там у тебя в зале был вице-губернатор с бабой. С них тоже деньги взял?
– Я ни с кого ничего не брал. Но если тебя это интересует, я узнаю у Вероники. Включи-ка телевизор!
Загорелся экран, на сцене уже стоял старичок в темных очках. Рядом с ним, приобнимая поэта за плечо, разглагольствовал литературовед Чаплинский.
– Вы даже не представляете, что перед вами легенда, – представлял старичка Чаплинский, – настоящая живая легенда. Сорок лет назад, когда ваш покорный слуга был еще школьником, мне попался самиздатовский сборник… Тогда же все лучшее, все зовущее к свободе зажимали… И вот в том сборнике, на листах с машинописным текстом я увидел поразившее меня стихотворение, которое называлось… – литературовед задумался. – Впрочем, неважно, как оно называлось.
Чаплинский закатил глаза и произнес не торопясь, как будто вспоминал пришедшее на ум только что:
Я, наверное, ослабил вожжу, Ах, куда мы с тобою заехали. Но поводья теперь отложу: Наше счастье коню не помеха ли?.. [38]– В общем, и так далее. Но тогда я был поражен: вот, думаю, какой поэт появился – почти как Есенин пишет! Потом уж узнал, что то стихотворение, которое мне так понравилось, автор написал в шестнадцать лет. Запомнил фамилию поэта – Лапников. Понял, что его творчество – это настоящая поэзия. Это как раз то, что Пастернак определил как слезы Вселенной в лопатках… Стал потом искать стихи Лапникова в других самиздатовских сборниках… И, находя, радовался… Вернее, радовалось мое сердце. Но самое удивительное то, что его стихи всегда были разные… Вот, например:
38
Здесь и далее – Игорь Рыбинский.
– Не помню, как дальше. Но ясно: какой уж тут Есенин – сами видите, самобытный поэтище. Шли годы…
– Хватит, – прервал его красноречие старичок, – лучше я сам прочитаю что-нибудь.
Зачем-то он потрогал свои очки. И начал читать, а девочка, которая привела его в зал, внимательно слушала.
Неизменность мгновенья и неповторимость – пустяк! Повторимость поступков, но зряшна попытка искать их. Просто хлопнули двери, и вечность, как легкий сквозняк, Пробежит по столу и цветы опрокинет на скатерть… Просто лампа мигнула. Густеет у глаз темнота, И на окнах оконных ночная уляжется сажа. Та же улица, даже бредущая женщина та — Неизменность лица или неповторимость пейзажа.– Бомжара какой-то, – скривился Ничушкин, – и стихи у него бомжацкие.
– А мне нравятся, – произнес Курочкин, раздавая карты.
– Мои шесть пик, – сказал Сорин.
– Семь бубен, – продолжил Ничушкин.
Игра набирала обороты. Первую раздачу взял хозяин. Он же принял колоду для второй раздачи.
А старичок на экране продолжал:
Все, что было, прошло; все, что быть бы могло, не спасти. Без взывания к разуму разом уйдешь, разуверясь. И прошло, и придет, и придется две жизни нести На себе, разделенные гранью, как аверс и реверс. Брось монетку! В орлянку судьбу разыграй. От любви до любви неизменная доля мгновенья, Как полоска зари, как проулок, где тьмы через край, Где полшага ступила и вышла из стихотворенья. Стало знанье врожденным, и стали все книги гнильем, Съела ржавчина сталь, и рассыпались в прах пирамиды. Мы не встретились – нет, мы на разных планетах живем. Переулком идешь, ни на миг не исчезнув из вида. Тусклый свет за окном: так зеленью кроется медь. Рукавом потереть – и появится блеск первозданный. Я могу и догнать, и вернуть, только мне не суметь В стих тебя запереть и с душой рифмовать неустанно.На второй партии Курочкин не взял ни одной взятки. В третьей на своем висте не добрал две. После чего откинулся в кресле:
– Не везет мне что-то в последнее время. И в карты, и вообще. Да еще эти стихи проникновенные прямо в ухо. Женя, отключи экран. Достал уже этот бомжара!
На улицу выйду – там дождь. Хрипит умирающий вечер. В кармане заточенный гвоздь На случай нечаянной встречи… —начал читать старичок.
Курочкин потянулся к пульту.
– Не выключай, – закричал Альберт Семенович, – это наш человек! Он всю мою юность двумя словами описал. Если тебя менты с ножом или кастетом возьмут, то потом проблем не оберешься, а гвоздь – он и в Африке гвоздь: даже если тебя взяли с ним на кармане, то его и скинуть можно легко. А что там под ногами валяется – может, какой-нибудь плотник потерял. – Ничушкин посмотрел в разданные ему карты, покачав головой, и обратился к Курочкину, не глядя на него: – Женя, ты карты вообще мешал? Мне пришли те же, что и в прошлую раздачу.
…Здесь сердце стремится к теплу В промозглом, холодном подъезде. И тихо текут по стеклу Зеленые слезы созвездий…– Так оно и было, – согласился с поэтом Альберт Семенович, – девчонку провожаешь до подъезда, а к ней нельзя, потому что у нее дома родители, бабушки разные, братья, сестры, кошки, хомяки… Вот и сидим с ней на подоконнике между этажами, целуемся. А за окном дождь моросит, и все равно звезды сквозь эту морось расплываются. Мне одна девка очень нравилась. Я к ней и так и этак подъезжаю, но все равно впустую… Мы тогда вместе в десятом классе учились. Она почти отличница, а я почти двоечник. У меня до нее никого, у нее тоже. Но она объясняет мне, мол, ничего у нас все равно не получится: ты после школы на завод пойдешь, а я в институт. Так что общего будущего у нас нет. Типа того, что у нее требования очень высокие. Короче, недавно совсем – я только-только этот свой «пульман» взял – стою на светофоре, смотрю и глазам не верю – она мимо проходит. Так изменилась, что лучше бы ее не встречать, а ведь любил ее когда-то так, что трясло всего при встрече с ней. Но я не выдержал, выскочил: «Привет, Танюха! – говорю. – Садись ко мне в тачку: поговорить надо». Она отнекивается, испугалась, хотя и сразу узнала, а там уже другие машины сигналят. Втащил я ее в салон и говорю своему водиле: «Шамиль, гони в „Амбассадор“». Она сидит рядом, придавленная антуражем и ароматами. Старая, увядшая – ей ведь, как и мне, полтинник уже. Смотрю на нее и думаю: что же в ней было такого, что меня тогда аж трясло? Подъехали к кабаку, и тут она словно очнулась и сказала, что не пойдет со мной ни в ресторан, ни куда-либо еще, потому что я – сытый, довольный жизнью и наглый. А ей приходится выживать, как и всем людям… То есть у нее, как у всех: долги, кредиты, проблемы, болячки, заморочки всякие. Я спрашиваю: «Сколько тебе надо, чтобы решить все свои проблемы? Если думаешь, Танюха, что я на секс тебя подписываю, то дико ошибаешься: потому что товарного вида в тебе никакого нет уже давно. Я деньги тебе дам в качестве гуманитарной помощи, в память о том счастливом детстве, когда сидели мы с тобой в подъездах, целовались даже, и ты мне разрешила грудь твою потрогать. Только у меня, – говорю, – при себе налички немного, тысяч восемь евро всего. Могу сбросить на карту сколько тебе нужно». Головой затрясла, слезы во все стороны и кричит, что не нужны ей мои деньги! Тогда возьми, говорю, подарок. Снимаю с руки золотой «Ролекс» и ей протягиваю. «Возьми! Хочешь – сама носи, хочешь – мужу подари или продай: часы восемьдесят тысяч бакинских стоят». Она руки за спину спрятала, попятилась. А потом как бросилась прочь, словно черта с рогами встретила… Короче, у меня восемь пик, если не возражаете, откроем карты…
Партнеры бросили карты на зеленое сукно.
– А у тебя, Рома, есть подобная история? – поинтересовался Сорин.
Курочкин покачал головой:
– Такой пронзительной нет. Я в школе учился хорошо и в бандиты не собирался, я занимался спортом – подводным плаваньем. На девочек времени не было, чтобы с ними по подъездам. Но у меня другое… У меня совсем страшная история… Короче, ужас! У меня же месяц назад жену убили. Вы разве не слышали?
Ничушкин посмотрел на Сорина, и оба помотали головами.
– Задушили ее в лесу [39] , – объяснил Роман Валентинович. – И никаких концов. Менты не нашли ничего лучшего, как меня обвинить. Потом обвинение сняли. Кстати, тот мент, который сейчас в зале стихами наслаждается, даже помог мне немного. Скорее всего, ему приказали помочь. Да и мой адвокат неплохо поработал. Но у ментов против меня ничего не было и не могло быть: меня и так бы выпустили. Но нервы попортили мне изрядно.
– Мне жена что-то рассказывала, – произнес Сорин, – но как-то мимо ушей проскочило. Только сейчас вспомнил: она сообщила, что твоя жена трагически погибла.
39
Островская Е. Н. Ничто не стоит так дорого.
– Да уж куда трагичнее, – вздохнул Роман Валентинович и посмотрел на карты: – Что-то играть расхотелось.
Он обернулся к экрану, где продолжил читать свои стихи старичок в темных очках:
В театре Шекспира сегодня не вышло аншлага, На рынке в смешной мешанине из воплей и врак. На лондонском рынке толпе зачитали бумагу, И сыпался снег на лотки, как обрывки бумаг…– Так нашли того, кто твою жену грохнул? – спросил Ничушкин.