Чтение онлайн

— Теряет.

— Почему?

— На это есть много «почему»,— проговорил Доти.

— Ну назови хотя бы два-три.

— Первое «почему»: мы ведем войну не обычную, которую ведут между собой разные страны. Война с фашизмом — это продолжение Октябрьской революции.. В ее основе — борьба идей. Кому стать рулевым человеческой истории — коммунистической идеологии или фашизму? Это война за идеал, за принципы. Она — классовая, затрагивает основы человеческих судеб всех народов, великих и малых...

— Малочисленных, я бы сказал. «Малых» народов быть не должно.— Локотош воспользовался случаем, чтобы высказать всегда волновавшую его мысль.— Не делим же мы генералов на высоких и низкорослых. Генерал остается генералом, и звание ему присваивается не в зависимости от его роста..,

— Согласен.

— Народ — это звание,— Локотош воодушевился,— его не только надо носить с достоинством, но и всемерно отстаивать в борьбе. Вносить в общую копилку свой вклад. Воинское звание чаще зависит от боевых заслуг офицера. От подвига к подвигу — от звания к званию. Так и с народами...

Якуб возразил:

— Народ — младший комсостав, народ — средний комсостав, народ — старший комсостав и народ — генералитет. А рядовыми — те, кто не удостоился звания народа. Так, что ли?

— Смешной юрист.— Локотош повернулся к Бешто-еву.— В общем строю — все равны. Равны и в бою. Но ты видел, чтобы в бою все воевали одинаково? Обязательно найдутся один или два труса. Нет-нет да и обнаружишь притворившегося раненым, когда все пошли в атаку. Такой печется не о победе, а о своей шкуре. Вот я спорил с комиссаром, не понимал его готовности погибнуть. Теперь вижу, он был прав.

— Возможно. Но мы отвлеклись.— Якуб сделал глоток водки, посмотрел на комиссара, который внезапно почувствовал неодолимую тяжесть сна.— На первое «почему» ты ответил. Второе «почему»?

— Война без пленных не бывает... Это понимают все.— На помощь комиссару пришел Локотош.— Но прошло то время, когда пленному пели: «Нет, не пленник ты мой, ты мне — гость дорогой...» Над комиссаром учинили издевательство... Еще не то будет. Чем больше враг одерживает верх, тем он безжалостней, беспощадней. Нетрудно представить участь тех, кто попал в немецкий плен. С них кожу будут сдирать на подметки.

— И немецкие солдаты? Они же из крестьян и рабочих. Это офицеры — сынки разных господ.— Апчара хотела найти какую-нибудь надежду на облегчение участи пленных в фашистских лагерях.— Солдаты?..

Якуб не дал договорить.

— Какие там солдаты?! Ерунда это. Вдолбили вам в головы: солдаты — наши классовые родственники, стрелять в нас не будут. В случае чего они повернут оружие против своих господ. А солдаты между тем что-то не поворачивают оружия. Идут и идут. Так что на бога надейся, а сам не плошай.

— С последней фразой я согласен,— сказал Доти,— мудрая пословица. Ты, юрист с высшим образованием,— комиссар подчеркнул слово «высшим» на этот раз не для того, чтобы пощекотать самолюбие Якуба,— учти, германский фашизм, прежде чем идти против идеологии рабочих и крестьян всего мира, сначала подмял под себя рабочее движение, обезглавил рабочий класс, заточил в тюрьмы вождей рабочего класса своей страны, потом пошел против нас. Наша задача вдвойне трудна. Мы должны изгнать врага со своей земли п вернуть рабочему классу Германии его идеалы. И в этой борьбе думать, как выжить,— значит быть предателем. Я спокойно думаю о смерти в бою. Она для меня награда. Я — в молодости чекист, я — комиссар. Первая пуля фашиста отлита для меня. Вторая для вас, коммунистов. А умереть в бою, в схватке с врагом, выполняя приказ: ни шагу назад,— лучшей смерти для коммуниста нет. Это как раз та смерть, о которой кабардинец сказал: смертью оседлал коня бессмертия... Мне легко воевать, я не о своей шкуре пекусь...

Апчара, услышав позывные, метнулась к своему коммутатору. Звонил Альбиян.

С той минуты, как дали линию минометной батарее, Апчара старалась каждый день звонить брату: «Ну как там?» Апчаре хотелось, чтобы Альбиян говорил долгодолго, рассказывал о каждом из своих бойцов. А тот вместо этого отвечал: «Опять ты?» Тогда сама Апчара говорила, вспоминала Ирину, Даночку, спрашивала Аль-бияна, не потерял ли он бумагу, на которой обведены ручка и ножка Даночки.

Альбиян попросил Локотоша. Командир полка взял трубку. Встал из-за стола и комиссар.

— Я, братцы, прилягу на часок... Не могу больше.

Комиссар имел все права на этот сои. Он завалился под скирдой на солому и тут же уснул.

Якуб тоже взобрался на НП. Там было удобно лежать в яме, сделанной в стоге соломы, и думать. А на этот раз ему хотелось поразмыслить над словами комиссара.

Но размышления Бештоева прервала Апчара. Снизу донесся ее голосок:

— Товарищ юрист, к телефону.

8 А. Кешоков

Якуб вскочил, съехал со скирды на животе и, отряхиваясь на ходу от соломы, взял трубку. Звонил прокурор, занявший место, предназначенное для Якуба. Как бы чувствуя свою вину перед Бештоевым, прокурор всячески старался найти для него какое-нибудь дело. И на этот раз Якуб понадобился ему: «Срочно явиться в расположение тылов дивизии».

— Что-нибудь важное? — спросил Локотош.

— Будем судить труса...

Якуб Бештоев вернул бинокль Локотошу и ушел. Ему хотелось что-нибудь сказать комиссару полка, но тот спал под скирдой. И будить его теперь не осмелился бы никто, разве сама война.

® ГЛАВА ПИТАЯ

РОГОВЫЕ ОЧКИ

Кавалеристы продолжали отстаивать высо-ту. «Не отдадим прах Солтана врагу»,— говорили ее защитники. На кургане давно не осталось «живого места» — все изрыто бомбами, снарядами и минами. Уже термитный снаряд не мог зажечь ничего — давно сгорело все, что могло гореть. Дощатое надгробие Солтана превратилось в пепел, который развеяли по степи взрывные волны. Вокруг высоты всюду торчали орудийные стволы подбитых и сгоревших танков, чернели бронемашины, превращенные в металлолом, неубранные трупы наполняли зловонием эти июльские дни... Имя батальонного комиссара Солтана уже не раз упоминалось в оперативных документах и в политдонесе-пиях. «Солтан» отбивает атаку, «Солтан» не сдается — писалось в «молниях». Такой листок был в каждом эскадроне. Все понимали значение высоты. Доти не раз приходил, чтобы воодушевить бойцов, и каждый раз повторял слова из приказа, а уходя, просил передать ему письма, если в перерыве между боями люди успевали написать родным и близким. Хотя сам-то Доти знал: надежды, что эти письма будут доставлены адресатам, нет. Немцы достигли предгорий Кавказа.

— Держитесь, ребята, за «Солтана». В землю уходите. В землю,— повторял Доти слова комдива.

ь*

— Но не глубже Солтана,— кто-то горько пошутил, и эта фраза стала крылатой. Двойной смысл ее понимал каждый. Комиссар сам любил шутки. Раз боец шутит, значит, настроение у него бодрое. Хорошо, когда рождается фронтовой фольклор — так говорил про себя полковой комиссар Доти Кошроков. Обстановка как раз помогала этому. Бойцам приходилось всю ночь быть начеку. В любую секунду враг мог незаметно обрушиться. А лежать молча — сразу заснешь. Поэтому бойцы вынуждены были развлекать сами себя и друг друга. Первый разговор у солдат всегда о девушках. Не возбранялось и врать, но только складно.

Однажды на высоту пришел Якуб Бештоев. Не то чтобы он не хотел отстать от комиссара. Ему поручили разыскать дезертира, бежавшего из-под стражи. В тыловых подразделениях беглеца не нашли. Бештоеву предложили сходить к защитникам высоты, и он остался среди бойцов на ночь. Не один, мол, Доти Кошроков может воодушевлять людей на переднем крае. А оставшись на ночь, Якуб попал в самую гущу окопного трепа.

Бронебойщик спросил:

— Хотите, расскажу, как я женился?

— Да ну тебя! Сколько раз слышали... Давай о чем-нибудь другом.