Чтение онлайн

Артём цеплялся за слова в уме, издёргал их все до изнеможения, но так для себя ничего и не понял. Оставалось лишь в нужный момент открыть рот и спросить. Хотелось лишь того, чтобы по ту сторону решилась и ответила она.

Казалось, она могла. В тот день её улыбка выглядела совсем иначе. Она не лепилась к лицу снаружи, а шла откуда-то из её глубины — напрямик в его глубину. Мира всё-таки испекла и принесла яблочный пирог, а вот фотик забыла. Может быть, только в кавычках.

Он смотрел на свой дом её глазами и видел убогость, которую пока не мог изменить. Облупившаяся краска на дверном косяке, подвыцветшая клеёнка на кухонном столе стали заметны ему, но её вроде бы не смущали. На веранде опять лилась болтовня — только теперь они оба были здесь.

С полки на них смотрела мамина кружка, и в комнате ждали её фото.

Площадь Пушкина, скованная горькой утренней прохладой, ещё спала, когда у входа в сквер припарковался университетский автобус. Искусствоведы первого — или уже второго — курса отправлялись в исторический городок Страхов на архитектурно-археологическую практику в усадьбу Махтенбургских, где страховская администрация планировала в том числе и с помощью гумфака устроить музей.

Сессию Мира сдала без троек и тем теперь удовлетворилась. Месяц, хотя она этого совсем не ожидала, мелькнул и угас. Сдав первый экзамен, она едва успела отоспаться и снова села за стол переписывать конспекты от руки: только так запоминалось хоть что-то.

Болела рука. Болела спина. Затекали ноги. Голова трещала, как сумасшедшая. Летели годы, века, эпохи в искусстве, рождались, расцветали и увядали направления и стили — всё это ненадолго заплывало в голову, чтобы после того, как хлопнет за спиной дверь экзаменационной аудитории, выветриться почти до основания. Потом шла ещё одна попытка отоспаться, а за ней — снова конспекты. Июнь истёк до того, как Мира поставила штамп в зачётке. В июле их ждала усадьба.

Весь месяц Мира провела одна. И тут, утром на площади Пушкина, тоже. Кого-то провожали родители, кого-то бабушка, кого-то парень, а ей не за кого было цепляться взглядом, как за последнее напоминание о доме. Лишь Таша тоже стояла молча, но подходить к ней теперь не хотелось.

Когда все собрались, пересчитали друг друга и автобус тронулся, стало немного легче. Может, ей удастся развеяться вдали от дома. Может, у Страхова тоже есть свой особенный зов — нужно просто дать ему шанс и прислушаться. Может, жизнь приготовила ей что-нибудь поинтереснее того, что — кого? — она, не успев толком обрести, потеряла.

Уставая от подготовки к экзаменам, Мира спала крепче, чем когда бы то ни было, — не тревожил даже соседский сверлёж за стенкой. И человек без лица больше не приходил. Так может, всего-то и понадобилось — спать нормально, как говорила мама?

Наверное, она права. И в том, что всё ещё будет, тоже.

Мира потом долго помнила, как смотрели ей в спину пустые глаза-окна Сретенской церкви. В тринадцатом веке она сгорела — остался только фундамент, искать который они тогда и приехали. Её отстроили заново, и она жила, звенела колоколами, а потом вдруг снова сгинула в пожаре. Это было не дважды и не трижды, но каждый раз церковь восстанавливалась и делалась немного другой. Из каждой эпохи выносила что-то своё.

Так продолжалось до тех пор, пока в веке девятнадцатом молодое поколение семьи герцогов Махтенбургских не купило страховское имение и не переделало там всё под себя. От тех-то хозяев остался и краснокирпичный псевдоготический замок с давно заросшим садом у обрыва, и колокольня со стрельчатыми арками, и конюшня, и бывший свитский дом — всё, что благодаря стараниям гумфака затем стало музеем-усадьбой.

Унёсся девятнадцатый век, утащил с собой дворян, а имение осталось, и хозяин у него был новый — государство. Тут церковь и вовсе обезглавили, лишив собственного предназначения, разделили на этажи и комнаты, чтобы там жили люди. Обыкновенные люди с их мирскими заботами, оставившие после себя старую мебель, картины, книги, фотоальбомы и дневники.

Церковь приютила их, но всё так же стояла и ждала двадцать первого века. Времени, где её снова примут, где захотят узнать, какая она была и на каком фундаменте построена. Вспомнят о том, что на ней был крест.

И наконец этот век настал.

Городок Страхов встретил его таким же беспорядочным, как и сама Сретенская церковь, да и вообще вся усадьба. За окном автобуса то мелькали теснящиеся друг к другу старые разноцветные домики с белыми резными наличниками, то провалами шли заросшие чем ни попадя пустыри. Потом началась застройка конца девятнадцатого века, посреди которой вылезло вдруг серое, безликое здание местного филиала университета. Мире странной показалась сама мысль о том, что здесь вообще может быть университет.

Автобус привёз их на самую окраину Страхова, в усадьбу, и высадил возле полуразрушенных асимметричных ворот из красного кирпича. За кронами деревьев виднелась — тоже краснокирпичная — башня замка, о котором Мира так долго мечтала. Он, как и родной, любимый город, ей многое обещал.

Но пока всем нужно было не туда. Свитский дом — в нём раньше жила прислуга герцогского семейства, а теперь на двадцать дней разместились искусствоведы — успокоил их прохладой после июльского пекла. Легко вздохнула Юлька, расслабилась Рыжова. Таша украдкой взглянула на Миру перед тем, как они разошлись по своим новым комнатам. Только в их гулкой тишине, разбирая вещи и слушая, как дышит за спиной Юлька, Мира вспомнила о том, что они здесь для дела.

Июнь 2014 года

В те душные, потные дни вспоминать об этом было удивительно больно. Каждый раз что-то било мне в грудь: всего этого не было. Тебе показалось. Зачем надумывать? Ты всё так же одна. Ну да, у тебя есть мама. И Пират. Иногда Юлька — когда рядом с ней не ошивается кто-нибудь ещё со своим глупым хихиканьем.

А в нём было что-то такое, что обещало от этого избавить. В то воскресенье я летела на Дальнюю так, что забыла его фотоаппарат. Опаздывала, потому что пирог никак не хотел пропекаться — ну и не пропёкся, дрянь такая. Стрелка пошла на чулке. Сама вспотела в автобусе. А он и не заметил будто бы ничего — он вообще в тот день показался мне слишком тихим. В доме вообще было тихо и ещё, наверное, теснее, чем у нас.

Мне хотелось сказать ему спасибо, но я не знала как. Сидела тупила, чай прихлёбывала, слушала, как гудит холодильник. Рассуждала о том, чем вторая сессия будет отличаться от первой. О том, как тополиный пух надоел, как заложен нос и слезятся глаза. О том, как мы поедем к Махтенбургским, когда — или если — сдадим наконец все экзамены, и что там за чудо-замок.

Об остальном молчала, о нужном. А он становился всё тише и тише — тоже как будто застряло что-то в горле. «Подожди», — говорит вдруг и идёт в комнату.

(На раскопе я корила себя за то, что так туда и не зашла, хоть думать надо было о другом.)

Приходит с большим розовым фотоальбомом под мышкой и ставит свою табуретку рядом с моей. Я втягиваю живот и почти не дышу. Он приоткрывает обложку, и ему на колени сваливается с десяток фотографий. Там люди, разные люди. Взгляд его вспыхивает, как будто что-то случилось, он захлопывает альбом, и как шварк им об стол.

Я тогда вздрогнула — вообще не поняла, что случилось. Потерялась в том, что хотела сказать. Вообще тишина повисла, и я почувствовала себя вдруг совсем лишней. Стало ещё хуже, когда в окно веранды торопливо застучали и послышался женский голос.