Сломанный Клинок
Шрифт:
— Всыпьте этому ублюдку как следует. Я хочу чтобы он неделю не мог ходить. — проревел китаец свой приказ во весь голос, зная, что Юн Гао именно так и проведет отведенные ему семь дней наказания — в соплях, захлебываясь слезами и кровью, не в силах подняться на ноги. — Дэй-младший справится. Учитель как никак. А всё остальное неважно. — успокоил он сам себя и вновь отдался умелым рукам массажистки.
Убедить себя оказалось несложно. Только внутри всё равно заворочался червячок сомнений. Главе клана давно не приходилось беспокоиться за своего старшего сына. И нельзя было сказать, что Дэю-старшему это нравилось.
***
…Зима стирает грани между вечером и ночью, объединяя их в одно целое под эгидой вездесущей и всепоглощающей тьмы. Порой это происходит настолько быстро, что люди не успевают застать сумерки как таковые, не успевают насладиться этим временем-промежутком между дневным светом и ночным мраком. Не пропускают его только те, кто именно в это время обретает тайную, только им ведомую власть над миром. Те, кто ежедневно зажигает огни уличных фонарей-маяков, те, кому ведомы тайны молодой еще магии электричества — они никогда не упустят мгновений своего могущества. С глухим стуком рушатся вниз рубильники и с щелчками утопают в пазах кнопки с аббревиатурами "ВКЛ"; ревет и гудит напряжение, прорываясь по тугим канатам кабелей дальше, дальше, туда, где оно наконец-то превратится, свершит чудо трансформации и станет источником света. Маленькое, ежедневное, привычное нам чудо, ставшее обыденностью, даровавшее нам право прохода и жизни в мире подступающей тьмы. Оазисы света становятся пристанищем жизни, и чем ближе и сильнее подступает мрак, тем ярче будет свет и больше людей станет стекаться к нему — и всё это не более чем соблюдение законов Вселенной.
Сибирск обладал этой магией в полной мере. Сумерки лишь едва накинули на него свои тенета, пытаясь погрузить его в сон, и он забился в них пойманным мотыльком, пытаясь закончить короткий рабочий день, пятничный день и…ярким всполохом цепочки путеводных огней расчертили жилы и артерии его кровеносной системы, проступая сотнями линий на его теле — прямых и не очень, коротких и длинных, запутанных друг в друге и одиноких; тысячи расплывчатых и неясных, но набирающих мощь с каждой минутой пятен засыпали подернутый серой и сонной хмарью остов заснеженного гиганта, а тусклые до того момента искорки света в окнах домов и витринах стали наливаться силой, яркостью, в клочья разрывая окутавшую город с головы до ног пелену сонливости и пробуждая его к новой, ночной жизни…
Красочное видение посетило меня во время поездки в город, впечатавшись в память настолько отчетливо, что вспомнить то зрелище я смог бы в любой момент своей жизни. Главным штрихом во всем этом великолепии, пронизанном поэтическим откровением, для меня стали громоздкие на вид хлопья снега — они не падали, они рушились с неба, меняя траекторию по воле ветра и рассыпаясь на десятки составляющих их снежинок; они осыпались так, словно кто-то там, в небесах, грубо и ожесточенно вытрясал тучные громадины облаков, опустошая их с жадностью варвара, пожелавшего украсить свои владения и превратить их в сказочную страну. И в этом неизвестный творец преуспел как ни в чем другом, создав шедевр… И мелькали белые росчерки в сгущающейся тьме, укрывая сплошным белым ковром всё, до чего могли дотянуться. И кружились в потоках и столбах света блестящие вихри крупинок, подхваченные у самой земли ветром, который всё никак не мог наиграться.
— У меня удивительный внук. Редкостная бестолочь, напоминаешь мне себя же в мои юные годы, гораздо более юные чем твои, и тем не менее, ты всё чаще и чаще приятно меня удивляешь. Раскрываешься с тех сторон, которых я и не чаял в тебе увидеть. — сварливо заметил дух предка, выслушав мои попытки передать ему увиденное таким, каким оно предстало передо мной. — Пока ты не начал говорить, я словно не видел этого города. Смотрел, как и ты, но не видел. Спасибо, что открыл мне глаза…
— Рад что могу тебе дать повод для гордости своим потомком, дедушка Хандзо. — поддел я его, специально наступая на любимую мозоль старика. Слишком уж, на мой взгляд, он любил потешить своё самолюбие величием рода и его представителей. — Пусть даже такой бестолочь как я…
Вести с ним диалог при Алексее мне изначально казалось не лучшей идеей. Но стоило нам отъехать от КПП ВКШ, как друг извинился и, одев гарнитуру связи, полностью погрузился в два дела одновременно — вел машину и разговаривал с кем-то. Довольно резко и отрывисто, раздавая распоряжения и внимательно слушая то, что ему говорят. Провести почти полчаса в подобной компании мне, если честно, нравилось ещё меньше и я решил, что негоже изменять сложившейся привычке разговаривать со стариком по вечерам, тем более что в течении дня тот и так почти не высовывался, предпочитая копаться в моей памяти и знакомиться через неё с изменившимся миром заново. Сконцентрировавшись на разговоре с ним, чтобы не дай боги, не сболтнуть лишнего вслух, я полностью переключился на предка и…как-то разговорились. Впервые не о тренировках, а просто о жизни…
— Прости меня, Лео. — неожиданно выдал старик и выжидающе замолчал. Дым от только что прикуренной сигареты попал не в то горло и я закашлялся от неожиданности, стуча себя кулаком в грудь.
— Чего это вдруг? — опасливо поинтересовался я у него, подозревая какой-то подвох, но просчитался. Старика охватил приступ сентиментальности…
— Я был излишне высокомерен с тобой. Ты — дитя другого времени, иной эпохи, настолько отличной от всего что я знаю, что многие мои критерии уже неуместны. Нельзя было судить тебя так строго, как я позволил себе это поначалу. Сейчас всё несколько иначе, и это меняет многое. Раньше нас с детства воспитывали только как воинов. Каллиграфия, медитации, созерцание, литература — всё это было направлено только на это. Слишком узко, слишком специализированно, неприменимо в обычной жизни. А вы уже другие. Вы стали универсалами в широком смысле этого слова, не утратив воинского духа и умений, но и не отказываясь от иных знаний. Поэтому я прошу у тебя прощения, Лео…
— Эммм… Не знаю что сказать, дедушка Хандзо. — неуверенно промямлил я, всерьёз шокированный его заявлением. Эгоцентричный, сварливый и вечно орущий старик, знакомый мне по последним дням не был таким…дедушкой. — Мне не за что тебя прощать. И вообще, мне не по себе от того что ты извиняешься! Хватит! Забыли, не было ничего, ладно?
— Спасибо, внук…
Повисло молчание. Нам нужно было немного побыть в тишине, чтобы переварить все бурлящие в нас мысли. Задумавшись, я погрузился в неглубокий транс, отстраненно глядя в окно, за которым жил и дышал ночью многолюдный город. Упорядоченный хаос, каждая частица которого движется по заданной траектории, но в любой момент может сойти с неё и тогда… Ничего не изменится, всё остаётся в привычных рамках, лишь создавая иллюзию свободного выбора. Хаос, каким бы мы себе его не представляли, каким беспорядочным он бы не выглядел в нашем понимании, хаос — это всего одна из форм порядка, постичь которую в определённом смысле нам пока не дано.
— Уроки каллиграфии еще не забыл? Как вернешься домой, запиши эту мысль. Мне кажется, она более чем достойна, чтобы её прочли когда-нибудь и твои потомки. — от комментировал услышанное старик и опять довольно закряхтел: — Вроде бестолочь, но талантливый! Весь в меня!
***
Пришёл в себя я от того, что Алексей энергично тряс меня за плечо и орал дурным голосом:
— Просыпаемся! Станция Имперский Банк! Хватаем сумки и на выход! Вокзал отходит!!!
— Какой еще вокзал? — я откровенно затупил, не соображая что же происходит на самом деле и захохотал глазами, уставившись на покатывающегося со смеху товарища. — Ах ты, мелкий пас…
— Ни слова больше, друг мой. Вставайте, граф, нас ждут великие дела!
Говоря это он приосанился, выдвинул вперед подбородок и распахнув дверь, бесцеремонно вытолкал меня на обочину, возле которой, оказывается стояла его машина, припаркованная с соблюдением всех правил.
Этот город положительно мне нравился и… одновременно подавлял. Не успев привыкнуть к монструозным громадинам учебных корпусов, я начал было думать, что уже ничем меня так больше не ошарашит, пока не увидел здание Центрального Имперского Банка. Этот великан устремлялся ввысь десятками колонн, подпиравшими его крышу, а с фронтона и парапетов на проходящих мимо людей грозно посматривали сотни и сотни запечатленных в камне гаргулий.
— Как они здесь вообще живут?
— Они здесь работают. — ответил староста на мой вопрос, заданный почему то вслух и потащил меня к банку, приобняв за плечи. — Увидев их в первый раз, сам поначалу спал плохо. Мне лет пять было, и тут это "роскошное" произведение искусства. Потом ничего, привык. Если тварюшек когда-нибудь всё же уберут, мне их начнет не хватать, уверен.
— Вы все тут больные. Правильно мама из России уехала. Ой, бляяяя… — схватился я за голову, осознавая насколько мне еще более непонятен стал этот народ.