Сломленная
Шрифт:
…Люди подлы. Я попросила Диану устроить мне встречу с ее подругой, которой г-жа Вален говорила о Ноэли. Она смешалась. Подруга не очень уверена, что сведения точны. Вален живет с женщиной-адвокатом, молодой и очень удачливой. Г-жа Вален не называла ее имени. Можно предполагать, что это Ноэли, так как она неоднократно вела дела фирмы. Но, возможно, это и другая… А в тот день Диана говорила с уверенностью. Или подруга боится попасть в историю, или Диана опасается, как бы я не втянула в историю ее. Она клялась, что нет. Она лишь печется о том, чтобы помочь мне! Ну, да. Но у всех у них свое мнение о том, как мне помочь наилучшим образом.
Воскресенье, 20 декабря. Каждый раз, встречаясь с Колеттой, я засыпаю ее вопросами. Вчера у нее даже выступили слезы.
— Я никогда не считала, что ты нас слишком опекаешь, мне нравилась эта опека… Что думала о тебе Люсьенна в последний год? Мы не были очень близки. Она и меня осуждала. Она считала нас слишком сентиментальными и старалась казаться, суровой. Да и не все ли равно, что она думала? Она ведь не оракул.
Колетта никогда не чувствовала себя притесняемой, это понятно. Ее поступки непроизвольно соответствовали моим ожиданиям. И конечно, она не может думать, что быть такой, как она, достойно сожаления. Я спросила, скучает ли она? (Жан-Пьер очень славный, но веселья от него немного.) Нет, скорее она чересчур загружена. Она и не предполагала, что вести хозяйство так непросто. У нее не остается времени ни почитать, ни послушать музыку. «Постарайся найти на это время, — посоветовала я, — иначе, в конце концов, тупеешь». Я пояснила, что говорю на основании собственного опыта. Она рассмеялась: если я тупа, то она хочет быть такой же. Она нежно любит меня, хотя бы этого им у меня не отнять. Но неужели я убила в ней личность? Конечно, я предполагала для нее другую жизнь: более активную, более насыщенную в духовном плане. В ее возрасте я все это имела в избытке. Быть может, она зачахла, живя в моей тени?
Как бы я хотела увидеть себя чужими глазами, глазами другого человека! Я показала те три письма одной подруге Колетты, которая немного занимается графологией. Почерк Мориса особенно ее заинтересовал. Обо мне она говорила хорошо. Гораздо меньше — о Ноэли. Но результаты были явно подтасованы, ибо она, конечно, поняла цель этой консультации.
Воскресенье, вечером. Только что узнала счастливую новость. Морис сказал: «Новогодние праздники мы проведем, конечно, вместе». Это с его стороны, как я полагаю, компенсация за отказ от поездки в горы. Неважно, в чем причина. Я решила не портить себе удовольствия.
27 декабря — воскресенье. Но удовольствие само бежало от меня. Надеюсь, Морис этого не заметил. Он заказал столик в «Клубе 46». Роскошный ужин, разнообразные затеи. Он расточал деньги и любезности. На мне было красивое новое платье, я улыбалась, но нестерпимая тоска сжимала сердце. Эти пары… Прекрасно одетые женщины, холеные, тщательно причесанные, накрашенные, смеялись, показывая прекрасные зубы — предмет заботы лучших дантистов. Мужчины подносили огонь к сигаретам, наливали шампанское. Они переглядывались, перебрасывались нежными словечками. В былые годы связь, соединившая в единое целое каждого с его спутницей и каждую с ее спутником, казалась мне буквально осязаемой. Я верила в реальность этих пар, ибо верила в реальность нашей. А сейчас я видела одиноких людей, случайно оказавшихся рядом. Время от времени воскресала прежняя иллюзия, и мне казалось, что Морис врос в мою плоть. Он мой муж, как Колетта — моя дочь, и это нерушимо. Такие отношения могут забыться, могут извратиться, но совсем исчезнуть они не могут. А потом связь между нами вновь исчезла, и остались лишь двое чужих. Мне хотелось крикнуть: все это фальшь, комедия, пародия. Если вы пьете вместе шампанское, это не значит, что вы вместе. Когда мы возвращались, Морис поцеловал меня:
— Хороший был вечер, правда?
Он выглядел довольным и умиротворенным. Я сказала, да, конечно. 31 декабря мы будем встречать Новый год у Изабели.
1 января. Мне не следовало радоваться хорошему настроению Мориса: истинная причина в том, что он на десять дней уедет с Ноэли. Но если ценой жертвы я возвращаю его нежность и веселость, а ведь он так часто чопорен и ворчлив, то я в выигрыше. Придя к Изабели, мы вновь стали супружеской парой. И окружали нас супружеские пары. Пусть не все в них было ладно, виднелись следы поспешной починки, но что-то же все-таки их объединяло. Изабель и Шарль, супруги Кутюрье, Колетта с Жан-Пьером и другие. Были великолепные джазовые записи. Я позволила себе немного выпить и впервые за… за столько времени? — почувствовала себя веселой. Веселость: воздух прозрачен, бег времени неощутим, дышится легко. А больше мне ничего и не надо. Не знаю, почему я разговорилась о Соляных копях и принялась их подробно описывать. Меня слушали, задавали вопросы, но внезапно я поймала себя на мысли: а не выглядит ли это попыткой подражать Ноэли, блистать, как она, и не покажусь ли я лишний раз смешной Морису. Мне показалось, он чуть поморщился. Я отвела в сторону Изабель:
— Я слишком разговорчива? Это выглядело смешно? — Нет, нет, — возразила она, — то, что ты рассказывала, было очень интересно!
Мое волнение опечалило ее. Почему? Потому что у меня не было причин для него? Или потому, что они были? Позже я спросила Мориса, почему он выглядел раздраженным.
— Да не было этого!
— Ты говоришь это так, как будто было.
— Да нет же.
Может быть, его привел в раздражение мой вопрос. Не знаю. Отныне, всегда, везде у моих слов и поступков есть изнанка, разглядеть которую я не в силах.
2 января. Вчера мы ужинали у Колетты. Бедняжка, она так старалась и ничего у нее не вышло. Я смотрела на нее глазами Мориса. Ее квартире недостает изюминки, это очевидно: не чувствуется никакой индивидуальности. Жан-Пьер очень мил, боготворит ее, это по-настоящему преданное сердце. Но о чем с ним говорить — неизвестно. Они никуда не ходят, друзей у них мало. Куцая, бесцветная жизнь. И снова я с ужасом спросила себя: не моя ли вина в том, что блестящая пятнадцатилетняя ученица лицея превратилась в угасшую женщину. Такое превращение не редко, я видела много таких; но, быть может, всегда в этом были виноваты родители. Морис был весел, очень дружелюбен в течение всего вечера и, когда мы шли обратно, не сделал никаких замечаний. Это не значит, как я подозреваю, что их у него не было,
…Мне показалось странным, что весь вчерашний день Морис провел дома, а вечер — вместе со мной у Колетты. У меня мелькнуло одно подозрение, и я позвонила к Ноэли — если бы она ответила, я повесила бы трубку. Ответила секретарша:
— Мадам Гер ар вернется в Париж только завтра. Можно ли быть наивнее? Ноэли уехала, а я играю роль затычки в бочке. Ярость душит меня. Мне хочется выгнать Мориса, раз и навсегда положить этому конец. Я обрушилась на него со всем неистовством. Он ответил, что Ноэли уехала потому, что он решил встречать Новый год со мной.
— Вовсе нет! Теперь я вспомнила: она всегда проводит праздники вместе с дочерью у мужа.
Он смотрел на меня с выражением полной искренности, которое ему так мало стоит.
— Во всяком случае, вы все это спланировали вместе.
— Конечно, я с ней об этом говорил. — Он пожал плечами. — Женщины довольны лишь тогда, когда то, что им дают, силой вырывается у другой. Ценится не сам факт, а одержанная победа.
Они решили вместе. И это действительно испортило мне все удовольствие праздника. Если бы она заупрямилась, он, конечно, уступил бы. Итак, я завишу от нее, ее капризов, великодушия или мелочности: фактически от ее интересов. Завтра вечером они уезжают в Куршевель. Я думаю, не было ли мое решение ошибкой. Он взял отпуск лишь на две недели вместо трех (он дал мне понять, что это, с его стороны, жертва, если учесть его страсть к лыжам). Таким образом, он пробудет с Ноэли на 5 дней больше, чем предполагал. А я теряю десять дней наедине с ним. У нее же будет сколько угодно времени, чтобы окончательно опутать его. По возвращении он скажет, что между нами все кончено. Вот я и достигла дна! Я думаю об этом даже с каким-то безразличием. Просто чувствую, что в любом случае погибла. Он щадит меня. Боится, может быть, что я наложу на себя руки. А это исключено. Я не хочу умирать. Но его привязанность к Ноэли не ослабевает.
15 января. Надо бы открыть банку консервов. Или наполнить ванну. Но тогда в голове опять завертятся все те же мысли. Когда я пишу, я занята, это отвлекает. Сколько времени я не ела? Сколько дней не мылась? Я рассчитала служанку и заточилась в своих четырех стенах. Дважды звонили в дверь, много раз по телефону — я никому не отвечаю, за исключением восьми часов, когда звонит Морис. Он звонит каждый день, пунктуально, говорит встревоженным голосом:
— Что ты делала сегодня?
Я отвечаю, что виделась с Изабелью, Дианой или Колеттой, была на концерте, в кино.
— А вечером что будешь делать?
Говорю, что иду к Диане или Изабели, в театр. Он не отстает:
— У тебя все в порядке? Спишь хорошо?
Я успокаиваю его и спрашиваю, как снег. Так себе. И погода тоже не очень. Голос у него какой-то мрачный, как будто он отчитывается о нудной, утомительной обязанности, которую выполняет в Куршевеле. А я знаю, что, повесив трубку, он тут же, смеясь, вернется в бар, где его ждет Ноэли, и они будут пить вино и оживленно обсуждать события дня.