Чтение онлайн

— Я не могу, мне надо духу набраться.

— И сколько это займет времени?

— Может, и всю ночь.

— Но нельзя же заставлять Архангела Михаила дожидаться вас целую ночь…

Миссис О’Каллахан разрешила ситуацию тем, что уткнулась носом в молитвенник. С минуту мистер Уайт просмотрел на нее, горестно и недоуменно, а после бочком-бочком обогнул и отправился, точно совестливая овчарка, на поиски Микки.

Последний находился на чердаке, где хранили овес. Прежде чем укрыться там, он вооружился двузубыми вилами, а услышав, как мистер Уайт поднимается по лестнице, сделал вид, будто ворошит ими овес. Стоял август, так что овса осталось всего стоуна два. Прежде, когда овес только еще привезли и его требовалось ворошить, Микки неизменно от этого занятия отлынивал. Да и выбор сенных вил для ворошения овса разумным никак не назовешь. Но таков уж был Микки.

А был он маленьким, краснолицым человеком лет шестидесяти, немного смахивавшим на первого герцога Веллингтона и немного на черепаху. На Веллингтона он походил носом, а вокруг его круглой шеи шли складки и оттого казалось, будто он способен, когда ему что-либо грозит, втягивать голову в плечи. Обладай Микки подобной способностью, он наверняка провел бы большую часть жизни со втянутой головой, поскольку на ферме боялся практически всего — быка, лошадей, пчел, даже индюков. У мистера Уайта он почти всегда пребывал на плохом счету. Частично из-за его робости, частично из-за лени, частично потому, что в физическом отношении Микки представлял собой род неандертальского идиота. Мистер Уайт неизменно обнаруживал и неизменно с гневом, что-нибудь новенькое из того, что бедный Микки делать не умеет. Будучи, предположительно, фермером, Микки не умел пахать, сеять и запрягать лошадей, однако дело было не в этих довольно сложных вещах. То, что гневило мистера Уайта, казалось ему попросту невероятным. К примеру, Микки не умел заводить собственные часы, не умел, глядя на них, сказать, который теперь час, не умел понять, что изображено на фотографии, поскольку держал ее обычно кверху ногами. Как-то раз, когда мистер Уайт, вознамерясь развить ум Микки, отвез его в Тару [3] , тот, указав на возвышавшийся милях в восьми шпиц замка Трим, спросил: «А что это там за человек?». Он не знал, сколько ему лет, не знал собственной фамилии: мистеру Уайту, при заполнении им для всех домашних бланков переписи населения, пришлось выяснить ее самостоятельно — по свидетельству о конфирмации. Не мог сам ни пилой воспользоваться — кого-нибудь нанимал для этого за небольшие деньги, — ни гвоздя забить. В ограде одного из его полей была калитка, которую Микки так и не научился открывать, и потому перелезал через нее, притворяясь, будто ему так больше нравится. Однажды мистер Уайт, на которого порой нападало какое-нибудь нелепое увлечение, целую зиму вязал для себя носки. Каким-то образом, увлечением этим заразился и Микки — и попросил, чтобы его научили вязать. Шесть месяцев, тратя каждый вечер по часу, мистер Уайт пытался добиться, чтобы Микки закончил хотя бы один простой ряд. Он перепробовал все — спицы и шерсть, трости и веревку, две кочерги и кусок каната. Однако у Микки сильно потели ладони, оставляя на шерсти пятна, одну из тростей он сломал, но ряда самостоятельно так и не закончил. И очень по этому поводу тужил.

Свою физическую бестолковость, от которой у мистера Уайта просто опускались руки, леность и нежное отношение к собственной шкуре Микки без особого успеха скрывал под личиной довольства собой, которую надевал обычно в целях самозащиты. Микки пытался уверить себя самого, будто он мастер на все руки, и даже давал иногда мистеру Уайту советы по плотницкому делу, выполнение которых приводило к результатам катастрофическим. К тому же его, как и большинство слабых людей, временами одолевало упрямство. Будь он просто дурачком и извиняйся за это, мистер Уайт мог бы его простить. Но простить дурачка упрямого и самодовольного было решительно невозможно. Нехороших слов мистер Уайт Микки никогда не говорил, однако вены на его лбу завязывались узлами и порой ему приходилось даже принимать «Соли Эндрю» для успокоения печени.

Местные жители считали Микки О’Каллахана простачком. Что следовало считать, несмотря на перечисленные его особенности, неверным. В смысле управления фермой он был достаточно безнадежен — в том, то есть, что касается обдумывания работы, которую необходимо исполнить, — а вот по части измышления способов, позволявших от нее отвертеться, Микки был истинным гением. Что досаждало мистеру Уайту в особенности, так это вечная невозможность понять, не умеет ли Микки пахать по причинам bona fide [4] или же эта его неспособность есть лишь полезное достижение, избавлявшее Микки от необходимости что-либо делать. Вообще говоря, мистер Уайт временами думал, что неповоротливость и инфантильность Микки это бессознательно, но тщательно выстроенная линия обороны, позволяющая ему проводить жизнь в безделье.

Особенно болезненной делало эту ситуацию для мистера Уайта, — тратившего куда больше сил в стараниях усовершенствовать О’Каллаханов, чем сами они тратили в стараниях не усовершенствоваться, — то, что Микки был человеком наимилейшим. Веселым, привязчивым и добрым. Мистера Уайта он обожал и готов был на все, лишь бы не оказаться у него на дурном счету, — на все, что не подразумевало работы или опасности. Микки был добродушен, за вычетом тех случаев, когда выходил из себя, впрочем, гневался он лишь на предметы неодушевленные, потому что от живых можно и сдачу получить. Рассказывали, что как-то, прищемив палец той самой калиткой, он залился слезами и побил калитку ногой — и зашиб пальцы стопы, да так, что у него пошла носом кровь, закапавшая, смешиваясь со слезами, с кончика его нелепого клюва.

Так или иначе, Микки находился на чердаке и ворошил двузубыми вилами фунтов тридцать, примерно, зерна — с таким видом, будто дело это весьма важное и безотлагательное.

— Господи, что это вы делаете?

— Да вот, овес ворошу, — извиняющимся тоном ответил Микки. Он уже понял, что это ему не поможет.

Мистер Уайт сардонически оглядел вилы, судорожно сглотнул и сказал:

— Ну ладно, у вас на кухне стоит Архангел Михаил.

— О, Госпди!

— Да, и если вы можете покончить с этим занятием в другой раз, жена просит вас прийти и поприветствовать Оного.

— А труба не прогорела?

— По-моему, нет.

— Может, нам лучше всего, — с надеждой произнес Микки, — оставить его в покое.

— Нет, это не лучше всего. Бояться нечего. Оно не причинит нам никакого вреда.

— А вы к нему близко подходили?

— Да, дважды. Оно вполне безопасно.

Микки всегда верил мистеру Уайту на слово. И теперь его преклонению перед жильцом предстояло пройти испытание. Он бросил вилы на чердаке — их потом две недели искали — и спустился по лестнице, по которой грустно пыталась вскарабкаться Домовуха, умоляющим взглядом выискивая вверху хозяина. Однако страх так Микки и не покинул. И он обиженно осведомился:

— И зачем было слезать по трубе в такой час? Что они, в удобное время прийти не могли?

Вторую свою экспедицию мистер Уайт повел кружной дорогой — к парадному входу. По какой-то причине ему не хотелось возвращаться прежним путем, проходившим близ кухни. Они миновали населенный воробьями сенной сарай; миновали сооруженный из рифленого железа гараж, где стоял автомобиль мистера Уайта, который он в последний раз заводил лет пять назад; миновали надворную постройку, носившую название «Недов дом», кровельные желоба у нее отсутствовали, так что постройку мало-помалу разъедала сырость; миновали теплицу, возведенную мистером Уайтом, только потом обнаружившим, что летом стена ее смотрит не так чтобы очень на юг; миновали солнечные часы, на которых он же с грустью начертал девиз:

миновали нужник, устроенный так, что в нем могли бок о бок расположиться двое; миновали улья, которые Микки всегда обходил по широкой дуге. И наконец, быстро нырнули в парадную дверь — быстро, потому что в веерном окошке над нею расположились на жительство два роя на редкость злобных диких пчел. По этой причине, в жаркие и дождливые дни парадной дверью почти не пользовались. Да оно было и к лучшему, потому что не истирался линолеум в передней. Там обычно стоял низкий гуд, как от динамо-машины.

Миссис О’Каллахан перед Пражским Младенцем уже не наблюдалось. Слышно было, как она расхаживает по спальне наверху, облачаясь в свой лучший наряд, чтобы оказаться готовой — мало ли что — к воскрешению из мертвых. К сожалению, сменить нижнее белье она, как ей ни хотелось, не могла, потому что чистое хранилось в кухонном буфете.

Вниз она сошла в воскресном платье и шляпке. Мистер Уайт счел это смехотворным — лишнее доказательство того, что и англичане знают не все на свете, поскольку с канонической точки зрения миссис О’Каллахан, покрывшая голову, направляясь на встречу с Архангелом, была совершенно права — об этом можно прочесть у Св. Павла, Св. Амвросия, Св. Иеронима, Св. Киприана, Тертуллиана и многих других.

Помимо шляпы, миссис О’Каллахан прихватила с собой откупоренную бутылку святой воды, которую держала в руке, приткнув большим пальцем горлышко. Она изготовилась к бою.

Подобно ребенку, идущему в гости, миссис О’Каллахан пребывала в сильном волнении.

— Микки, что за вид! Ты что, обуться не мог?

— Да башмаки-то на кухне.

— Так хоть побрейся.

— А вода?

Чтобы получить для бритья горячую воду, ему пришлось бы добраться до кухонной кастрюльки.

— Ну, хоть костюм бы надел, во славу Божию.