Чтение онлайн

утешается настоящим, тем, что ему подносят цветы, шлют письма, описывают в

«Огоньке»...

Меня вовсе не радуют свои писанья. Вот издам еще книжку, — и прикрою лавочку:

потому что будь хоть семи пядей во лбу, — а Пушкинские премии будут получать

Леониды Афанасьевы да Голенище-вы-Кутузовы, - а тебе гнилая изба, вонючая лохань,

первачный мякиш по праздникам, а так «кипятоцик с хлибцём», сущик да день в

неделю крутиковая каша с коровсячим маслом, бессапожица и бес-порточица, а за

писания - фырканье г<оспод> поэтов да покровительственный басок г<оспод>

издателей — вот и всё. И ты, милый, не жди ничего другого — предупреждаю тебя...

Есть у тебя хлеба кусок, правда, горький, но в случае писательского успеха тебе не

перепадет и крошки. Вот, напр<имер>, в январской книжке «Заветов» пропечатаны мои

стихи, и до сих пор не высланы деньги за них. В майской кн<иге> «Северных записок»

— то же. Получил ли ты с «Ежемесячного» что и по сколько за строку? Пишу это

потому, что очень нуждаюсь. Мама умерла; на руках у меня 70-тилетний отец, пеку и

варю сам, мою пол, стираю — всё это надбавка к моей лямке. Ты говоришь про общину

«Писателей из народа». Я принимаю братство - житие вкупе вообще людей, а не одних

писателей. Община осуществима легко при условии безбрачия и отречения от

собственности и довольствования «насущным», Какая радость жить вместе с людьми

одного духа, одного Света в очах!.. Есть община в Воронежской гу-б<ернии>, основана

Иваном Беневским по-толстовски, но мне что-то не по себе, когда подумаю об ней.

Братству, Шура, писанье будет мешать. Только добровольная нищета и отречение от

своей воли может соединить людей. Считать себя худшим под солнцем, благословить

змею, когда она ужалит тебя смертельно, отдать себя в пищу тигрице, когда увидишь,

что она голодна, — вот скрепы между людями. Всемирное, бесконечное сожаление -

вот единственная программа общежития. Вере же в человека нужно поучиться,

напр<имер>, у духоборов или хлыстов-бельцов, а также у скопцов. Вот, братик мой, с

кем надо тебе сойтись, если ты искренне ищешь Вечного и Жизни настоящей.

Александр Добролюбов и Леонид Семенов, два настоящих современных поэта, ушли к

этим людям — бросив и прокляв так наз<ываемое> искусство, живут в бедности и в

трудах земельных (сами дети вельмож), их молитвами спасемся и мы. Аминь.

Любящий тебя - брат твой Николай.

28 июня <1>914 г.

Некрасову напишу про тебя.

Блока я знаю лично — он такой же, как и все.

Будешь писать Замысловской — кланяйся от меня.

85. А. А. ИЗМАЙЛОВУ

86. А. В. ШИРЯЕВЦУ

До 15 ноября 1914 г. Олонецкая губ., Вытегорский уезд

Дорогой мой братик! Я не забыл тебя и постоянно ты у меня в сердце, но жизнь так

строга, что не позволяет многого и многое осуждает. Всё это время у меня не было слов

к тебе. Когда придут слова, тогда напишу больше. Стихи я пишу очень редко — и

144

помалу. Твоя матросская песня размашиста и ярка, но кряду видно, что море-океан не

знакомы тебе. Пиши свое — телеграфное или домашнее, или бухарское. Брихничев и я

хотели ехать по осени в Ташкент, но война помешала, Присылаю тебе вид одного из

погостов Олонии. Неизъяснимым очарованием веет от этой двадцатичетырехглавой

церкви времен Ивана Грозного. Фотография моего петроградского знакомого и в

продаже навряд ли есть. Клюев.

Всмотрись, милый, хорошенько в этот погост, он много дает моей душе, еще лучше

он внутри, а около половины марта на зорях — кажется сказкой. У нас давно зима,

сутёмки. Светло только около полудня, а в два часа дня достаем огонь. Кланяется тебе

мой отец. Он читал тебя.

19 ноября — 1913 года

Хорошо ввечеру при лампадке Погрустить и поплакать втишок,

Благодарю Вас, г. Измайлов (имени и отчества Ваших я не знаю), за добрые слова.

— Они такие же, как и в 1907 году, когда Вы написали мне ответ на мое письмо к Вам.

Считаю за великую честь иметь от Вас Ваши «Осени мертвой цветы запоздалые».

Уверьтесь в этом.

Живу в бедности и одиночестве в лесной деревушке, около пятисот верст от

чугунки, еще дальше водою, не близко и от почтового отделения, и рад всякой книге,

тем более Вашей, к тому же связанной с воспоминаниями о моих песенных зачалах.

Низко Вам кланяюсь и благодарно благодарю.

Николай Клюев.

Из резной низколобой укладки Недовязанный вынуть чулок.

Ненаедою-гостем за кружкой Усадить на лежанку кота, И следить, как лучи над

опушкой Догорают виденьем креста.

Как бредет позад дремлющих гумен, Оступаясь, лохмотница-мгла... Всё по-

старому. . Дед, как игумен, Спит лохань и моргает метла.

Лишь чулок, как на отмели верша, И с котом раздружился клубок; Есть примета, —

где милый умерший. Там пустует кольцо иль чулок.

Там божничные сумерки строже, Дед безмолвен, провидя судьбу, Глубже взор и

морщины... О Боже! Завтра год, как родная в гробу!

Это мое последнее стихотворение. Напиши, как оно тебе покажется, сладостным

или недоуменным?

Твоя баская занавеска вся пошла на блёзны, т. е. на прорехи, и висит-то, кажется,

недвижимо... прямо что-то зловещее. Я каждый день хожу в рощу — сижу там у

часовенки — а сосны столетние, в небе вершок, думаю о тебе: какой ты горячий да

<к>руглоголовый -и хочешь стать памятником в Жигулях...

Целую тебя в очи твои и в сердце твое — милое. Сегодня такая заря сизоперая

смотрит на эти строки, а заяц под окном щиплет сено в стогу. О матерь пустыня! рай