Чтение онлайн

В лагере царила такая же паника. Неуклюжая жестокость нападения казалась зловещей и непонятной. Харфекс по-прежнему решительно отрицал наличие животной жизни на планете, и они принялись создавать в своем воображении мыслящие растения, чудовищных растительных хищников, владеющих телекинезом. Латентная фобия Дженни Чон перешла в острую фазу, и она была способна говорить только о Черных Эго, которые неотступно следуют за людьми. Ее с Оллеру и Порлоком сразу же отозвали в базовый лагерь; больше никто не изъявлял желания вести полевые наблюдения.

Осден потерял много крови за те три-четыре часа, пока его искали, у него было легкое сотрясение мозга, и он находился в полукоматозном состоянии. Когда шок прошел, поднялась температура, и он несколько раз звал «доктора» жалобным голосом: «Доктор Хаммергельд!..» Когда через двое долгих суток сознание вернулось к нему полностью, Томико позвала в его закуток Харфекса.

— Осден вы можете сказать нам, кто на вас напал?

Бесцветные глаза взглянули мимо Харфекса.

— Вы подверглись нападению, — мягко сказала Томико. Этот бегающий взгляд был противно-знакомым, но она, как врач, сочувствовала тем, кто нуждался в ее помощи. — Возможно, вы пока не помните. Вы подверглись нападению. Вы были в лесу…

— А! — вскрикнул он, его глаза заблестели, лицо исказилось. — Лес… в лесу…

— Что в лесу?

Он ловил ртом воздух. Потом его лицо приняло почти нормальное выражение и через несколько секунд он ответил:

— Не знаю.

— Вы видели, кто на вас напал? — спросил Харфекс.

— Не знаю.

— Но вы же вспомнили!

— Не знаю.

— От этого может зависеть жизнь нас всех. Вы должны сказать нам, что видели!

— Не знаю, — пробормотал Осден, всхлипывая от слабости. У него не хватало сил скрыть, что он знает ответ, но он не отвечал.

Порлок в нескольких шагах от закутка посасывал усы цвета соли с перцем, стараясь расслышать, что там происходит.

Харфекс наклонился над Осденом и сказал:

— Нет, вы ответите…

Томико пришлось встать между ними, и Харфекс мучительным усилием воли взял себя в руки. Он молча прошел в свою кабинку, где, без сомнения, принял двойную или тройную дозу транквилизаторов. Остальные разбрелись по большому бараку — длинной общей комнате с десятью спальными закутками. Они молчали, но вид у них был угнетенный и настороженный. Как всегда Осден даже теперь держал их под своим влиянием. Томико поглядела на него в приступе ненависти, обжегшей ей горло, словно желчь. Этот чудовищный эгоцентризм, питавшийся чужими эмоциями, этот абсолютный эгоизм был хуже любого самого страшного уродства плоти. Подобно ущербному эмбриону он не должен был родиться. Не должен был жить. Должен был сразу погибнуть. Почему его голова не раскололась надвое?

Он лежал перед ней, распластанный на постели, белый, руки беспомощно вытянуты, бесцветные глаза широко открыты, из их уголков катятся слезы. Он попытался отодвинуться.

— Не надо, — произнес он слабым хриплым голосом, стараясь приподнять руки, словно защищая голову. — Не надо!

Она села на складной стул рядом с койкой и немного погодя положила ладонь на его руку. Он хотел было отодвинуться, но у него не хватило сил.

Между ними воцарилось долгое молчание.

— Осден, — прошептала она. — Мне стыдно. Очень. Я желаю вам только хорошего. Позвольте мне желать вам хорошего, Осден. Я не хочу причинять вам вред. Послушайте, я поняла. Это был кто-то из нас. Ведь так? Нет, не отвечайте — скажите только, что я ошибаюсь. Но я не ошибаюсь. И на этой планете есть животные! Целых десять. Мне все равно, кто. Это ведь неважно, правда? Это ведь могла быть и я — минуту назад. Я сознаю, но не понимаю почему, Осден. Вы не представляете себе, как трудно нам понять… Послушайте… Будь это любовь, взамен ненависти и страха… Любви никогда не бывает?

— Нет.

— Но почему? Почему никогда? Неужели все люди так слабы? Ужасно. Ничего, ничего, не тревожьтесь. Лежите тихо. Ведь сейчас это же не ненависть, ведь так? По меньшей мере, сочувствие, участие, доброжелательность. Вы же ощущаете это, Осден? Вы это ощущаете?

— Среди… разного другого, — произнес он еле слышно.

— Шумы моего подсознания, наверное. И всех остальных — там… Послушайте, когда мы нашли вас в лесу, я попробовала перевернуть вас, а вы почти очнулись и внушили мне панический ужас. На минуту я обезумела от страха. Я ощутила страх, который вызвала в вас?

— Нет.

Ее ладонь все еще лежала на его руке, а он совсем расслабился и постепенно погружался в сон, как человек, измученный болью, когда она его наконец отпускает.

— Лес… — пробормотал он. Томико с трудом разобрала это слово. — Страх…

Она не спросила, о чем он говорит, и, не отнимая руки, следила, как он засыпает… Она знала, какие чувства испытывает, и потому знала, что испытывает он. Сомнений у нее не было: существует только одно чувство — одно состояние — которое вот так, за единое мгновение, способно вывернуться наизнанку, сменить знак с минуса на плюс, или наоборот. В великохейнском языке любовь и ненависть вообще обозначаются одним словом — онта. Естественно, она не влюбилась в Осдена. Это иное чувство. Онта — вот что она к нему испытывает. Ненависть, сменившую знак. Она сжала его руку, и между ними словно проскочила искра — сильнейший электрический разряд… Так вот почему он избегал всяких прикосновений. Во сне анатомический рисунок мышц вокруг его губ разгладился, и Томико увидела то, чего никто из них еще ни разу не видел: по его лицу скользнула слабая улыбка. Скользнула и исчезла. Он продолжал спать.

Здоровье Осдена было крепким: утром он уже сидел на постели и попросил есть. Харфекс рвался расспросить его, но Томико не дала. Она завесила дверь закутка полиэтиленом, как часто делал сам Осден.

— Это правда экранирует вашу эмпатическую восприимчивость? — спросила она, и он ответил суховатым тоном, который они теперь приняли между собой.

— Нет.

— Значит, это просто предостережение, чтобы вас оставили в покое?

— Отчасти. Но в большей степени самовнушение. Доктор Хаммергельд считал, что экранирует… Возможно, он был прав.

Любовь была — когда-то. Обезумевший от ужаса ребенок захлебывался в бушующих валах эмоций, которые испытывали взрослые вокруг. Ребенок тонул, и один человек его спас. Один человек научил его дышать, жить. Он получал все — защиту, любовь — от одного человека. Только он — Отец-Мать-Бог, и больше никого.

— Он еще жив? — спросила Томико, думая о невероятном одиночестве Осдена, о странной жестокости великого врача. И вздрогнула, услышав вымученный, дребезжащий смешок.

— Он умер по меньшей мере двести пятьдесят лет тому назад, — ответил Осден. — Вы забыли, где мы находимся, координатор? Мы все расстались с нашими близкими навсегда…

За полиэтиленовым занавесом двигались, чем-то занимались восемь других людей в Мире 4470. Их голоса звучали тихо и напряженно. Эсквана спал; Посвет Тоу лежала под терапевтическими токами; Дженни Чон пыталась расположить светильники у себя в закутке так, чтобы не отбрасывать тени.

— Они все перепуганы, — сказала Томико с испугом. — Они придумывают и придумывают, кто напал на вас. Гориллообразный клубень, гигантский зубастый укроп, ну не знаю… Даже Харфекс. Возможно, вы и правы, не вынуждая их увидеть истину. Это будет еще хуже: потерять доверие друг к другу. Но почему мы все так неустойчивы, прячемся от правды, теряем контроль над собой? Мы действительно все безумны?

— И скоро станем еще безумнее.

— Почему?

— Здесь есть что-то… — Он сжал губы, кольцо мышц вокруг них забугрилось.

— Что-то наделенное восприятием?

— Воспринимающее.

— В лесу?

Он кивнул.

— Так что же это?

— Страх. — Лицо у него снова напряглось, он содрогнулся. — Видите ли, когда я упал, то потерял сознание не сразу. Или оно несколько раз возвращалось ко мне. Не знаю. Что-то вроде паралича.

— Вы и были парализованы.

— Я лежал ничком. Не мог встать. Лицо вжималось в мягкий перегной. Труха опавших листьев набилась мне в ноздри, запорошила глаза. Я не мог пошевельнуться, я ничего не видел. Словно ушел в землю. Погрузился в нее, стал ее частью. Я знал, что лежу между двумя деревьями, хотя не видел их. Возможно, я ощущал их корни. Подо мной в земле. Глубоко в земле. Руки у меня были в крови, я чувствовал ее; от крови труха у моего лица стала липкой. Я ощутил страх. Он нарастал. Словно они, наконец, поняли, что я тут, что я лежу на них, под ними, среди них. Нечто, порождающее в них страх и в то же время — часть этого страха. Я проецировал их страх обратно, я не мог иначе, а он нарастал, а я не мог бежать. Как и они.