Чтение онлайн

В преподавательской было пусто и пыльно. Я положил портфель на стол, стал у окна, закурил. У меня есть еще пятнадцать минут до начала пары, можно постоять и посмотреть на город. Что же может быть красивее? Конечно, только море в эту же пору года и дня или какой-нибудь сосновый бор. Солнце еще не повернулось к окнам, тогда здесь станет душно и жарко, а пока — самое то. Передо мной, внизу, раскинулся проспект Свободы, залитый светом, пока еще не забитый автомобилями и людьми и оттого кажущийся немного сонным.

Открылась, скрипнув, дверь.

— Доброе утро, Михаил Иосифович.

Конечно же, я узнал голос, и оборачиваться мне расхотелось. Но из соображений вежливости…

— Здравствуйте, Анна Борисовна. Вы с занятий?

Анна Борисовна Шмуц, специалист по стилистике, была бледна и, судя по перекошенному рту, взбешена. Она тряхнула головой, отчего качнулась невероятная, какие уже лет двадцать не носят, прическа, упала на стул и сунула в рот сигарету.

Интересно, как женщине удается вызывать отвращение одним своим внешним видом, не говоря уже о поведении?

— С занятий, — она выпустила дым сквозь зубы. — Долбаные писаки, жопорукие. Уже разжеванное им в рот пихаешь — нет, один хрен выплевывают.

Я мысленно улыбнулся и поздравил себя. Да, это тебе не толстолобиков своих воспитывать, сынков слабоумных. Это они после моих лекций такие, «писаки» эти!

— Сейчас пятая группа у вас? — процедила Караваева. — Вы уже вставьте им поглубже, сделайте одолжение.

— Что же я им могу вставить?

Анна Борисовна захихикала:

— Ну, это уж вам виднее!

Ага, ага…

Шагая по коридорам Дома сочинителей, я перечислял в уме имена тех, кому я бы с радостью, не по необходимости подал руку. Тех, кто сохранил хоть какую-то трезвость рассудка в этом мутном омуте, заросшем мертвой травой. Оказалось не так уж много. Совсем не много. Человек пять, стоящих по колено в болоте.

Аудитория была заполнена под завязку — новый призыв, как говорится, солобоны зеленые. Идя сюда, они действительно думали, что их научат писать. И я уж из штанов выпрыгну, но постараюсь не уничтожить в них эту мысль, как методично уничтожали в нас. Но мне повезло, я поздно попал в ряды сочинителей.

Но что-то было не так. Студентишки сидели тихо. Только войдя, я заметил стоящего у двери Стумпфа.

— Георгий Максимович? — растерялся я. — Доброе… утро.

— Здравствуйте, здравствуйте, Михаил Иосифович, — прищурился директор. — Не возражаете, если я поприсутствую? Чувствую, забывать я стал все, а ведь раньше…

Стумпф мечтательно закатил глаза и отправился на задний ряд. Там и уселся.

Очень приятно, ничего не скажешь. Черт тебя принес…

Полыхнула мысль: «Настучали!» Я провел взглядом по рядам лиц. Где-то здесь, получается, сидит зараза, которая на меня стучит. Значит, все зря? Значит, не хрен было тут распинаться?

Ну, это я потом проверю. Искать, понятно, среди идиотов надо — пообещали диплом взамен на, а он и упал на задницу. И ножки задрал. Щ-щенки… Но не все же! Не могут же все быть одинаковыми! Хотя и сидят тут человеки преимущественно двух стандартов, «атлет» и «ковбой», только пять-шесть «викингов», хотя и сделаны они все по одному шаблону, но все равно не могут они быть одинаковыми!

— Так. Тетради открыли, быстро с доски переписываем.

Я достал из стола брошюрку с программным планом, полистал, стараясь закрыться спиной от аудитории. Острый холодный взгляд Стумпфа торчал у меня в затылке, как стрела. И, медленно вращаясь, входил все глубже. Я, конечно, чуть прикрылся, осторожно, чтобы это не выглядело невежливо, а значит — подозрительно.

Так, сегодня двадцатое, по плану — общие приемы описания. Я стал переписывать из брошюрки на доску номера и названия учебников. В этом списке оказался и тот самый сборник фраз, который последние несколько месяцев валяется у меня на балконе.

Я повернулся, положил брошюру и отошел в сторону.

Стумпф поднялся и медленно пошел между рядами. Время от времени он останавливался, отбирал у кого-нибудь тетрадь и начинал листать, после чего кивал и отдавал конспект. Я ждал.

— А вот интересно, Михаил Иосифович. — Стумпф помахал очередной тетрадкой, раскрыл ее и прочитал: — «В описаниях пейзажей должна присутствовать легкость; тяжеловесность и затянутость противопоказана; неск. сл.» — Стумпф поднял на меня взгляд. — Каким же образом это стыкуется с положением об общих приемах изображения?

— Извините, но масштабность и пышность описаний такого рода показана только для определенной категории произведений, — проговорил я. Зря клеишься. Формально никаких положений я не нарушал.

— И каких же?

Аудитория притихла. До меня вдруг дошло, что они следят за происходящим с интересом и некоторым даже азартом. Это что, госпожа Шмуц им так мозги успела промыть? Она может…

— Для тех, которые требуют…

— Нет, вы мне конкретную категорию скажите, — ухмыльнулся Стумпф.

Да не знаю я, мать твою, такой категории, где надо было бы одну травинку на двадцать страниц расписывать!

— Ведь не может быть такого, чтобы почетный член СССР не разбирался в разделении литературы на категории? — почти дружелюбно улыбнулся директор. Наверное, если бы он стоял рядом, то похлопал бы меня по плечу: «Ну что ж ты, дружище, забыл, что ли? Да ну, брось дурачиться!»

Стумпф повернулся к аудитории.

— Сегодня в девять тридцать — субботник, — объявил он. — Сейчас все свободны, в срок будьте готовы.

Студентов моих как будто ветром выдуло. Двух минут не прошло — аудитория опустела. Стумпф тоже собрался уходить, но у дверей оглянулся.

— Михаил Иосифович, если вас не затруднит, подойдите ко мне в кабинет после обеда, часам к двум. Хорошо?

И вышел.

Троллейбус трясся, как припадочный, и ехать в нем, особенно стоя, было совершенно невозможно. Однако Гаврила наш Петрович иного транспорта не признавал. Говорит, жаль, что нет сейчас на улице лошадиных повозок, приходится толкаться в железной утробе чудовищного зверя, но иного выбора нет.