Чтение онлайн

— Андрей Николаевич, Вы говорили о том, что в отличие от мафиозных структур классического типа, где все-таки действуют некоторые институты и правила, у нас все вообще непредсказуемо. Но как Вы думаете, — та структура, которая сейчас, похоже, намечается, — «Единая Россия» как ведущая партия в парламенте, которая сможет провести любые решения, — не будет ли эта структура обеспечивать более предсказуемое, а значит, и более устойчивое функционирование режима? Ведь если руководитель партии, от которой зависит любое парламентское решение, имеет полную возможность подвергнуть президента импичменту, буде тот вдруг начнет «рыпаться», и это всем заранее известно, не значит ли это, что тем самым, благодаря этой нашей новой мафиозной структуре, обладающей такими парламентскими возможностями, укрепляется именно устойчивость нынешнего мафиозно-корпоративистского государства, его прочность?

– Думаю, что нет. Не скажу, что такого быть не может. Но мне не кажется такой вариант развития вероятным. К тому же пока мы не видим этому каких-либо подтверждений. Наконец, даже в том случае, если бы это и произошло, это скорее вело бы к разрушению самого режима.

Дело в том, что государство по своей сути является достаточно консервативной структурой. Его, конечно, можно и иногда нужно реформировать. Но делать это лучше, имея для этого достаточно четкое идеологическое обоснование: зачем и для чего это делается. Реформирование такой сложной и инерционной структуры, как государственная машина, в целях удовлетворения индивидуальных интересов конкретной личности возможно, но чревато нанесением значительного ущерба самому государству. Ничто так не подрывает стабильность государства, его эффективность, уважение к нему, как бесконечные сюрпризы, творимые лицами, оказывающимися во главе его. Такие сюрпризы дискредитируют и государство, и тех, кто их преподносит.

В силу инерционности государственных институтов их изменения оказываются более успешными и приемлемыми при их длительной и тщательной подготовке. Даже в случае передачи власти, скажем, от Ельцина к Путину ее публичная стадия началась за восемь месяцев до президентских выборов, причем пять из них Путин действительно работал премьер-министром. Причем, следует отдать должное Ельцину,он сделал все возможное, чтобы помочь Путину: фактически ушел в тень даже на первые пять месяцев и выставил под лучи софитов нового премьера, с тем чтобы дать ему возможность действовать самостоятельно даже тогда, когда Ельцин еще оставался президентом. Ельцин создал Путину максимально благоприятную обстановку и для него самого, и для передачи ему власти. Но даже в этой ситуации мы слышали немало комментариев относительно неизвестности кандидата, нелепости сделанного выбора, несерьезности принятого решения.

В случае же с преемничеством Медведева позиции последнего выглядят много слабее. Он был выдвинут не за восемь месяцев до выборов, а менее чем за три. Он был выдвинут на пост президента, не будучи премьер-министром и оставаясь на посту вице-премьера. В своем бюрократическом возвышении он пропустил все важнейшие ступеньки, традиционно считающиеся обязательными для приобретения необходимого политического и административного опыта для руководства страной — депутата, сенатора, министра, губернатора, лидера политической партии. Результаты голосования в его поддержку были массово фальсифицированы, что сделало его назначение нелегитимным.

В отличие от Ельцина Путин не потеснился и не ушел в тень, он продолжал оставаться центром всех важнейших событий и во многом их создателем, сохраняя и укрепляя рычаги своей политической и административной власти, продолжая привлекать к себе и аккумулировать публичное внимание. За время, прошедшее после своего выдвижения, избрания и занятия президентского поста, Медведев так и не сделал и не сказал ничего самостоятельно, он не оставил ни одного запоминающегося жеста. Он так и остался в тени своего Хозяина.

В новом властном дуэте получила продолжение старая советская традиция сохранения всей государственной власти в стране в руках одного лица при выполнении презентационных функций на посту президента другим лицом. Примеры Сталина и Калинина, Хрущева и Булганина, Брежнева и Подгорного, Горбачева и Громыко дают немало пищи для исторических сопоставлений. С другой стороны, на сей раз эта традиция возобновлена в условиях формального действия совершенно другой, президентской, конституции страны. Такое преемничество, очевидно, является еще одной, хотя, возможно, и наиболее яркой иллюстрацией чрезвычайно изменчивого, гибкого, я бы сказал, пластилинового, характера правовых основ современного российского государственного устройства. Оно подтверждает масштабы институциональной девиации и патологии, которым оказалась подвергнута нынешняя Россия.

— Все это подтверждает ходящую сейчас шутку неведомого автора: «Пушкин — наше все, Церетели — наше везде, Путин — наше навсегда»… И в связи с этим хотелось бы задать Вам такой вопрос: как Вы считаете, есть ли у Путина личная заинтересованность в том, чтобы стоять во главе именно такого — корпоративистского — государства? Имеется в виду не просто понятная честолюбивая потребность быть у власти, а и некая личная материальная в этом заинтересованность.

– Гораздо более важной, чем материальная заинтересованность, мне кажется приверженность Владимира Путина своей корпорации и ее членам — сослуживцам по КГБ, представителям силовых органов в целом, соседям по участкам в дачном кооперативе, бизнес-партнерам в компаниях, зарегистрированных в питерской мэрии. Это качество, правильное название которому — своизм.

Путин никогда не считал нужным скрывать, что интересы членов своей корпорации для него важнее, чем любые иные интересы. Он регулярно это подчеркивает, иногда даже демонстративно. Достаточно вспомнить знаменитый комментарий времен Байкалфинансгруп о «хорошо ему известных физических лицах, давно работающих в области энергетики»,заслуживших, с его точки зрения, право на получение активов Юганскнефтегаза. Отвечая на вопросы журналистов в июне 2007 года он сказал: «Такое (а прозвучало нечто, вызвавшее у него недоумение или критику) представители правоохранительных органов сказать не могли. Это могли сказать лишь представители парламента или средств массовой информации». После бесланской катастрофы первых соболезнований удостоились погибшие бойцы «Альфы», а не убитые дети и их матери. В недавнем интервью газете «Монд» трудно провести более резкий контраст между характеристиками, данными «правильному», «своему» бизнесмену Олегу Дерипаске и «неправильному», «чужому» бизнесмену Михаилу Ходорковскому.

Эти и многие другие высказывания, а главным образом, действия демонстрируют не просто невыполнение фундаментального требования к современному государственному руководителю — его нейтральности, но и поразительную иерархию различных социальных и профессиональных групп в его сознании. Высшую позицию в этой иерархии занимают представители правоохранительных органов, в особенности спецслужб, а все остальные люди находятся на существенно более низких ступенях, в том числе и те, кто относится к представительной власти, а также журналисты. Причем такое отношение к обществу и социальным группам настолько глубоко и естественно укоренено в его сознании, что не видно даже признаков стеснения, когда он делится такими соображениями с журналистами — представителями, с его точки зрения, низшей общественной касты. Когда он комментировал смерть Анны Политковской, эта убежденность в незначительности роли журналиста в обществе в очередной раз вылезла не столько по отношению к самой убитой, сколько по отношению ко всем представителям журналистской профессии… Похоже, это совершенно естественное состояние сознания человека, согласно которому верхушку социальной иерархии занимают представители корпорации спецслужб, а все остальные граждане служат лишь материалом для удовлетворения интересов этой высшей корпорации.

— Сейчас хотелось бы вернуться к вопросу о Чечне. Основной аргумент, которым оперируют те, кто считает, что не надо предоставлять независимость Чечне: если это сделать, то начнется развал страны, из России выйдут Кавказ, Башкирия, Татарстан и т. д. и т. д. Насколько серьезна такая опасность для современной России? И в какой мере это вообще зависит от Чечни?

– Мне кажется, важно правильно осознавать место сегодняшней России на отрезке исторической эволюции. Мы переживаем третий этап распада Российской империи. Острая фаза первого этапа пришлась на 1917–1922 годы, когда произошла вначале дезинтеграция Российской империи, а затем ее частичная реинтеграция, правда под другой «шапкой», другой идеологией и с потерей двух крупных территорий — Финляндии и Польши.

Второй этап распада империи, приведший к формированию на территории бывшего СССР более полутора десятков самостоятельных национально-территориальных образований, произошел в 1988–1993 годах.

Процесс этот еще не завершился. Совершенно ясно, что он будет продолжаться и далее. Это общемировая закономерность, и нам от нее никуда не деться. На территории нынешней России наиболее заметно этот процесс происходит в Чечне. В 1995 году вместе с Борисом Львиным мы написали статью «Россия должна признать независимость Чечни». В ней мы применили к чеченскому случаю более десяти критериев, традиционно используемых для определения возможности того или иного народа получить независимость от метрополии. Оказалось, что по всем возможным критериям существования независимых наций чеченцы имеют не меньшее право на отделение и формирование самостоятельного государства, чем, например, Эстония, Латвия или Литва. Поскольку независимость балтийских государств ответственными людьми сейчас не оспаривается, то при применении тех же самых критериев любой серьезный человек должен признать неизбежность, приемлемость и нормальность государственной независимости Чечни.