Чтение онлайн

Стали мы там жить. И не жили, а голодали, пухли с голоду. Немцы нам не давали ничего. Они сами ходили голодные, как волки. Колхозники-то все с собой увезли, подчистую. Мы капустные листья ели, лук жевали. Встанешь утром - голова кружится, как у пьяного. Немцы в огород залезут, картошку палкой наковыряют, - маленькую, с пальчик, - и варят. Потом морковочку мелко-мелко натрут и суп себе варят.

Один раз они и нам оставили супа. Гляжу: что такое? ведро воды в котел нахлюпали и кличут всех. Матери понесли детей - ведь сколько уже не евши сидели! А они - фотографируют. Вот как мы, мол, немцы, население Советского Союза кормим! Лгуны, гадины!

Там рядом у деда одного была пасека. Где мед. Вот немцы туда забрались и давай мед брать оттудова. А пчелы давай их кусать. Немцы вытащат рамку, бегут и рамку по траве волочат. А пчелы их кусают. Одного, спасибо, так искусали, что еле бельма смотрят. Он показывает, говорит: "Муха, муха!" Ничего, я думаю, муха!

Офицеры у них злые, ну, прямо сказать, - зверье. Солдаты в сто раз добрее. Один солдат - он еще на фабрике нас караулил - так он нам говорил, что они офицеров боятся, а то все бы в плен сдались. Они бы в охотку сдались, да им начальство мешает. Он нас папиросами угощал, добрый такой был этот солдат... Офицеры и правда у них прямо как не люди. Вот один раз идет маленькая девочка, потом я. Офицер стоит посреди дороги, смотрит. Она ему ничего не сделала, не толкнула, ничего не сказала - она такая была маленькая, что дунь и нету - а он - она проходит мимо - ее в канаву локтем пихнул. И стоит посреди дороги, скотина. Я иду, думаю: не буду перед тобой сворачивать, хоть ты что. Иду. Он меня за шиворот схватил, да как вертнет! Я и полетел.

Там у них один солдат что-то провинился. Я ничего не знал. Иду, смотрю - солдат ползает по земле. И на спине, и на животе, и на всем ползает и вокруг себя катается... Это у них такая придумана казнь. Ползает с автоматом на шее. А над ним стоит офицер и ругается.

Зато солдаты и ненавидят же это офицерье! Они, знаете, что делают? Мне один ихний солдат за верное рассказывал. Когда у них с нами, с русскими, происходит бой, то они своих офицеров сами бьют, а потом на русских сваливают, чтобы им не попало. А что ж им иначе делать, верно ведь?

Вот стали нам немцы говорить, что скоро нас отправят в Литву на работу. Оттуда все население эвакуировалось, так некому на полях работать.

Ну, да. Станем мы на них трудиться. Не станем! Верно ведь?

Мы все думаем, как бы нам уйти оттуда. И нашли удобный момент - в какой-то ихний праздник. Они все сидят, водку пьют, в карты играют, а кавалеристы на окраине деревни косят сено для лошадей.

Там был сарайчик. И за ним большое поле ржи. Мы это обглядели все вокруг, не видит ли кто, нет ли кого, и ползком рожью поползли. Дождя долго не было, земля сухая, вся в комках. Я себе все коленки до крови растер. Заползли мы в лес и стали на ноги. И пошли один за одним. Мишка вперед идет - сучья трик-трик - а мы за им на пальчиках, чтобы лишний раз не хрустнуть. Прошли маленько, а там болото, большое, большое, длинное, длинное, верст пятнадцать. Мы брюки засучили и пошли. На болоте растет морошка и клюква, вкусно, мы их поели, но зато мошкары этой прорва - жалит, кусает.

Мы шли по компасу - нам его один мальчик подарил, сын лесника. И, главное дело, на выстрелы шли. Слышим, вдалеке орудия грохают - туда и идем, там, верно, наши немцев вытуряют.

Идем, идем, видим - речка. Узенькая, маленькая, но такая вязкая, что Колька чуть не увяз. Зато, когда мы эту речку переплыли, мы уже стали чувствовать себя вольные, как уже дома. Ушли, чувствуем, удрали от немцев! Скоро увидим своих!

И вдруг перед нами сарайчик. Нам отдохнуть охота на сухом месте, но мы не смеем войти. Что будем делать, если там немцы сидят? Но все же вошли. Там корки на полу валялись. Мы их подняли и пососали. И видим в стене столб отесанный, а на столбе карандашом написано, что тут были наши разведчики, имячко написано и фамилия. И мы как это прочитали, так сразу легко нам стало: бойцы наши были тут, думаем.

Отдохнули мы и дальше пошли. Шли теперь около речки, уже по той тропинке, которую наши разведчики сделали. Идем и возле деревни Дубовец видим следы сапог: не то наши сапоги, не то немецкие. Мы сели на землю и задумались: идти, или может быть, немцы, и тогда они нас расстреляют. А, шут с ними, пойдем, думаем! И пошли, и видим, около речки шевелится кто-то. Форма наших бойцов. Но вдруг все же немцы? А я был самый маленький из ребят; и они мне сказали: "Ну, Толька, сползай, узнай, наши там или немцы? Если их мало, то мы на их сами наскочим, у одного автомат отнимем и других обстреляем".

Я пополз. Ползу и вижу на берегу реки наших бойцов. Наши! Не может же быть, чтобы все были переодевши. Я прямо так рад стал, что не знал, что и делать, и кричу на весь голос: "Мишка! Мишка! Давай сюда! наши бойцы!!" Бойцы мне говорят: "Тише! тише!" А я все ору. Ошеломел совсем.

Толя Петров, 15 лет, из д. Перелесье (Ленинградская область).

Записано 13/III, в Детдоме № 9, в Ташкенте.

Нет, немцев я так-то не видал. То есть я их видал, но только переодетых. Когда мы с тетей эвакуировались в Кременчуг, то там немцы сбросили десант: парашюты сожгли, а сами расхаживают переодетые, притворяются, будто они наши милиционеры, или военные, или курортники. Вот я иду по улице, вижу: подошла одна женщина к сапожнику, поставила ногу и говорит: "Почистите мне, пожалуйста, туфли". Он уже и щетки взял, а потом как шваркнет щетки в сторону, как закричит: "Не наш хром, стерва! Не советский!" Тут ее сразу все схватили и поволокли в милицию. И я тоже помогал. И там она оказалась немецким мужчиной.

Толя Девизов, 12 лет, из с. Михайловки (Запорожская область).

Записано 12/III-42 г., в Детдоме № 17, в Ташкенте.

Ночью была объявлена воздушная тревога. Это была уже не первая тревога. Мы все оделись очень быстро, так как ботинки, одежда и даже чемоданчики с запасным бельем были с вечера приготовлены на стульях возле постелей. Мама, я и брат побежали в убежище, а отец уехал в штаб дивизии.

В убежище нам по радио передали: в наш город спустился фашистский десант.

Мы сидели под землей очень долго. Через несколько часов взрослым позволили выйти, а нам приказали оставаться на месте. Под утро приехала машина ЗИС, привезла хлеб и другие продукты - такие машины объезжали в ту ночь все дворы. Мы поели, насытились, но я и еще один мальчик, Юрка, в ту ночь непременно хотели выбраться наверх: а вдруг и нам удастся словить хоть одного шпиона?

Наконец, во двор нас выпустили, но на улицу выходить не позволили. А нам было не утерпеть. Мы с Юркой перелезли через стену на соседний двор, а оттуда в другой и в третий, и так, перелезая через стены, мы выбрались на улицу Субхи и там залезли на крышу одного небольшого дома. Вот мы с Юркой сидим на крыше, рассуждаем и вдруг видим: бабы, женщины то есть, ведрами лупят красноармейца. Я закричал на них во весь голос: "Вы знаете, кого вы бьете? Зачем вы красноармейца бьете?" А одна баба, женщина то есть, кричит: "А ты, дурак, знаешь, кого ты защищаешь?" Оказывается, они видели, как этот тип переодевался за бочками, на углу, возле винного склада - напяливал на себя все красноармейское... Они его избили до полусмерти. А потом одна тетка побежала в аптеку и вызвала по телефону милицию. Мы видели, как приехала машина и фашиста увезли.

Мы с Юркой пробирались по дворам все ближе и ближе к центру города. На улице Горького нас задержал дежурный и снова хотел загнать во двор. Мы с ним спорили. И вдруг напротив, возле Госбанка, раздались выстрелы. Мы видим - двое милиционеров стреляют в женщин. На эту стрельбу из Госбанка выскочили еще три милиционера и кинулись бороться с теми двумя. Мы сразу догадались, что те двое - немцы, раз они стреляют в женщин, а эти - настоящие. Немцы ранили двоих наших милиционеров, они упали на землю все в крови. Один немец хотел их пристрелить, нацелился - но наш настоящий милиционер убил его наповал. Оставшийся в живых немец хотел в отместку застрелить нашего милиционера, но тут на него бросились дежурные и выбили у него из рук револьвер. На помощь прибежали еще милиционеры и скрутили немцу руки. Вокруг - толпа. Милиция велела расступиться на десять шагов, окружила его и повела. Из толпы бросали в немца камнями, но милиционеры не позволяли бросать.