Чтение онлайн

Справа от Лиды находилась обитая дерматином дверь, а за дверью, в большом кабинете в стиле "евро-люкс", беседовали двое - Геннадий Павлович Зубков и Андриан Сергеевич Голощапов. Был ещё и третий, широкоплечий мужчина в явно несоотвествующем его общему строю жизни двубортном костюме. Белая рубашка и галстук мешали ему, и он все время водил головой в стороны, вверх и вниз - как будто стараясь выползти из ненавистной шкуры. Наголо выбритая голова отсвечивала бликами. Это был Ваня Хлюпик, правая рука Зубкова, основной его ударно-исполнительный механизм, обладаваший к тому же ограниченным правом голоса. Но он пока молчал.

– Ну что ж, Андриан Сергеич... Работа вами проделана большая, яичко снеслось хорошее. Это уже бизнес, а не хапок. Нам бы ещё пять-шесть таких квартирок - и можно разбегаться...

– А зачем?
– поинтересовался Голощапов. Лысина у него вспотела, он побаивался Зубкова, а ещё больше - Ваню Хлюпика.
– Я хотел бы, например, продолжить...

– Так продолжайте!
– перебил его Зубков.
– Я же не говорю о немедленном роспуске: у вас что, уже есть эти пять-шесть квартирок?

– Квартирок нет, - сказал Голощапов.
– Но есть кое-какие наметочки, наработочки, так сказать...

Зубков внимательно посмотрел на собеседника. Он, что называется, просёк его: уловил нечто значительное, что сам Голощапов пока ещё не хотел открывать.

– Вы, Андриан Сергеич, наверное, не совсем хорошо понимаете меня, Ваню и всех остальных. Мы люди прямые, приниципиальные, играем в открытую, платим по совести, - сказал Зубков.
– А вы - наметочки, наработочки... Сразу говорите: в чем проблемы, где, тесезеть, деньги лежат, у кого ключи?

– В натуре, слышь, - подал вдруг голос Ваня Хлюпик.
– Мозги не греби, сука... Здесь тебе не типография, бля...

Голощапов почувствовал, как откуда-то изнутри, из глубины организма покатилась к сердцу, к голове вязкая волна страха. Он редко слышал Ваню, в основном беседовал с Зубковым, и словесный наезд Хлюпика застал его врасплох. К тому же его с самого начала "знакомства" с Зубковым убивало это вечное "тесезеть", произносимое вместо "так сказать".

– Да что вы, в самом деле? Зачем сразу сукой, почему?
– выдавил он, словно выплевывая кляп и стараясь придать интонации решительность.

– Вань, что ты, в самом деле?
– пожурил Хлюпика Зубков.
– Ты уж старайся без оскорблений личности, не обижай компаньона... Я Андриана пятнадцать лет знаю.

– Да я для связки слов, - оправдался Ваня. На самом деле у них была договоренность с Зубковым: тот подает сигнал - теребит мочку правого уха и Ваня "наезжает" на среднем уровне, грубо, но без повышения голоса...

– Я, собственно, и не обиделся, понимаю. А что касается наработочки есть одна фирма, располагающая базой данных по недвижимости...
– начал Голощапов, чуть успокоившись.

– База данных?
– перебил Зубков.
– Ну и что? У нас тоже база данных, в Бюро обмена база данных, в мэрии тоже... Эка невидаль эксклюзивная!

– Не совсем так. Я вам на листочке сейчас напишу - ч т о э т о т а к о е...

Голощапов придвинулся вместе со стулом поближе к столу и стал писать. Авторучка у него была - "Паркер", любил экс-поэт красивые инструменты. Исписав примерно пол-страницы, Голощапов придвинул листок Зубкову.

– Ну что ж, - сказал Зубков, скользнув глазами по тексту.
– это действительно - кое-что. Но вот что это на самом деле - ещё предстоит узнать. А вам - премия...

– Сколько?
– вырвалось у Голощапова неожиданно для самого себя.

– Ну, Андриан Сергеич, это вовсе невежливо. О сумме премии разве спрашивают? Это ведь не комиссионные, не зарплата - это жест. Но раз спросили - три тысячи долларов, будьте любезны...

Зубков выдвинул ящик стола, порылся в нем и стукнул об стол тремя пачками десятидолларовых купюр. Он всегда менял для расчетов с Голощаповым сотенные на десятки, знал, что "компаньон" любит упаковочки. Десять сотенных - чепуха, бумажки, а сто десяток - увесистая пачка. Зубков и сам любил упаковки, но купюры в них были как раз сотенные...

– Отлично!
– обрадовался Голощапов.
– Книжку за свой счет издам - ещё и останется!

– А двадцать штук за "хатку"? что, потратили уже?

– Да нет, это под проценты, в банк!
– отрапортовал Андриан Сергеич. Жить-то надо...

– Жить?
– вдруг сказал Зубков - и как будто ещё что-то хотел добавить, но не добавил.

Еще пять минут назад Голощапов, обладавший кое-каким чутьем, слухом, нюхом, с ходу уловил бы в слове и интонации нечто для себя угрожающее. Но, ослепленный неожиданной премией, он, щупая пачки долларов, лишь ещё раз повторил вслед за Зубковым это "жить".

– Ну, если я не нужен сегодня, то - исчезаю, - сказал Голощапов.

Зубков молча кивнул.

– Сука, - сказал Ваня Хлюпик, когда за поэтом-маклером закрылась тяжелая дверь.

– Почему, Вань?
– удивился Зубков.
– Винтик.

– Не, я ж не ругаю... Он по масти сука, как название. В смысле "ссучился".

– Ну, что такое "ссучился", мне известно. Но Андриан Сергеич вроде в блатных не числился? Не сидел даже.

– В отсидке разве дело? Ссучился - это когда своего продал. Или "своих".

– Мелочи это... Так, не своим делом по нужде занимается - и все. Чудак на букву мэ.

– Нет, полковник... Когда не своим делом - это фрайер называется. Из блатных фрайеров тоже авторитеты выходят. А Голощап этот - сука... Это ж квартира его товарища по воле - тот в Зимлаге чалится, а этот гад его квартиру продает, семью подводит под топо...

– Все, замолкни!
– рявкнул Зубков.
– Сам-то кто? Козел! По понятиям меня разводишь? Да мне эти понятия ваши все равно что пыль, шелуха, метель зоновская! Я сидеть не буду, и ты тоже вроде не хочешь больше. Или хочешь?

– Нет, - сказал Хлюпик - и тут же закрылся, замкнулся, застыл, словно брошенный в холодную воду восковой слепок. Сидеть ему никак нельзя было; не то, что сидеть - вообще светиться перед бывшей братвой. Хлюпик в предпоследней ходке на зону числился в "путевых", в "дельных", имел кой-какой авторитет, но в конце срока крупно попал на игре в "двадцать одно", был объявлен "фуфлыжником". Тогда от страха быстро слетел весь лоск блата, были разом забыты все понятия и "законы", и Ваня метнулся в оперчасть - сдаваться в штрафной изолятор, подальше от сексуально озабоченных кредиторов. Последний же срок он тянул в самом натуральном "козлятнике", нацепил на рукав завхозовский "косяк" и прослыл в зоне "отмороженным гадом". Дважды его хотели завалить, чудом спасся. Сегодня он зря забылся, хотел "мусору" этому растолковать что-то... зря, зря! Осторожней надо быть, Ваня...