Чтение онлайн

Акулов поздоровался.

– Что поздно так?
– укоризненно сказала женщина.- Закрыли уже. Наши сегодня пораньше закрыли,- пояснила она,- совещание у них в Москве, вызвали.

– Интересное кино получается,- ухмыльнулся Акулов.

– Какое кино?
– не поняла женщина.

– Это я так,- смутился Акулов. В настораживающей тишине усадьбы было что-то такое, что заставило Акулова говорить вполголоса.

– Вы с утра приходите. Экскурсантов поменьше,- посоветовала женщина.Переночуйте и приходите.

– А переночевать где?

– Ну, беда невелика,- женщина поставила у крыльца метлу, вытерла о халат руки,-остановиться в любой избе можно, пустят. Вон хотя бы у Кондратьевны. Как из усадьбы выйдете, направо, по-над прудом и к пожарному сараю. Там изба ее...

Акулов поблагодарил и хотел было идти, но женщина остановила его:

– Подождите, я сейчас...

И ушла. Слышно было, как шуршат под ее ногами опавшие листья. Через минуту женщина вернулась с яблоком в руке.

– Возьмите-ка вот... Из чеховского сада. Антон Павлович еще сажал. Берите, берите.

Яблоко было в капельках дождя, крепкое, с тонким запахом. К его глянцевитому боку приклеился лист.

– Спасибо,- смущенно пробормотал Акулов, не решаясь при женщине сунуть яблоко в карман, так и пошел, неловко держа его в руке.

В избах за прудом зажглись огни. Мимо Акулова, позванивая колокольцем, прошла корова. В стороне, неподалеку от усадьбы, чернело небольшое, вросшее в землю строение. Должно быть, тот самый пожарный сарай.

Акулов свернул по тропке направо, к первой избе, что стояла как раз напротив пожарного сарая.

Ветха была изба, крохотная, как из сказки. Подслеповатые оконца глядели тускло, будто были на них бельма; ограда в палисаднике повалилась, приминая бурьян. Ступеньки крыльца, однако же, были чисто вымыты, тут же на перилах сушилась тряпка.

Акулов потоптался на крыльце, стукнул в дверь раз, другой - дверь внезапно отворилась, словно его, Акулова, ждали, и на пороге возникла старушка, такая усохшая и маленькая, что сначала Акулов принял ее за девочку-подростка. Была она самое большее Акулову по пояс. Глядела ясно, спокойно. Чистая кофта, темная юбка до пят, на голове платочек в горох.

Акулов оторопело глядел на нее, не решаясь спросить, но молчать было совсем уже неудобно, и он сказал:

– Я извиняюсь, переночевать у вас можно, бабуль?

– А чего ж нельзя? Завсегда можно. Здесь в каждой избе месте найдется. Заходьте.

Акулов вдруг понял, что его особенно поразило в старухе: глаза! Даже в густоте сумерек видна была их льдистая голубизна, но в памяти бродило еще воспоминание - видел он где-то старуху, кого-то похожего на нее. Давно... очень давно. Да так и не вспомнил.

Вслед за старухой он прошел в просторные сени, где стоял старый фаянсовый рукомойник, рядом - керосинка, на шатком столике. Духовито пахло травой. Пучки ее были развешаны повсюду, свет лампочки с трудом пробивался сквозь топорщившиеся со стены стебли.

За сенями была комната, разделенная на две половины широкой русской печью и тонкой, должно быть фанерной, перегородкой. В первой половине стоял темный, грубой работы стол, две скамьи, у печи - немудреная утварь. На оконце ситцевая занавеска.

– Пальтушку-то сыми и ступай в светелку,- сказала старуха.- А я покуда здесь управлюсь.

– Как звать-то вас, бабуль?
– спросил Акулов, стаскивая плащ.

Ботинки он тоже снял по северному обычаю. Пол был вымыт до желтизны, половичок из разноцветных лоскутьев свежепростиран. В чем-чем, а в чистоте Акулов понимал: корабельная закваска.

– Чо те?
– не поняла старуха.

– Кличут вас как?

– А-а, Марией... Кондратьевной. Ботинки ты зазря снял, пол у нас холодный. Дует.

– Ничего, я привычный.

Во второй половине избы, или светелке, как назвала ее старуха, прижились не менее древние вещи: железная кровать с горкой подушек под кисейным покрывалом, над кроватью - лубочный коврик: замок, гуси-лебеди на озере ядовитой расцветки - продукция какого-то горе-кустаря; часы-ходики с гирькой в виде еловой шишки; в углу - диван, вернее, его подобие, весь как в пене, в салфеточках, кружевных рюшечках. Единственной, пожалуй, вещью, принадлежавшей двадцатому веку, был телевизор старой марки.

Акулов опасливо покосился на диван, сомневаясь в его прочности, но все же рискнул и тяжело опустился, подминая под себя все это кружевное великолепие. Диван податливо принял его, в глубине задребезжали пружины. Взгляд Акулова упал на столик - под зеркалом. На столике в блюдце лежал гриб с бледно-розовой клейкой шляпкой.

"Снадобье, что ли, какое?
– подумал он.- У нас на Севере из грибов что-то такое делают..."

Акулов был родом из древней поморской деревушки Кудьмы, что приютилась на взгорке у большого и темного озера. Это озеро и осталось единственой отметиной в памяти Акулова. Деревню он не любил, вспоминал редко, с неодобрением. Но сейчас в маленькой этой, трогатель-но чистой избе родилось вдруг в его памяти отчетливое видение: большая темная изба, запах мокрых сетей, жарко потрескивают в печи дрова - огонь высвечивает худое бородатое лицо отца... Отец утонул сразу после войны. Мать годом позже свезли на погост, где, по преданию, хоронили староверов...

– Телевизор, может, пустить?
– спросила из-за перегородки Мария Кондратьевна.

– Нет, спасибо. Я уж так посижу.

– Посиди, посиди, посумерничай...

– Баушк, а зачем этот гриб в блюдце?
– спросил Акулов.

– От мух. Мухомор-то. Мухи садятся и околевают.

– Вон оно что...

Хлопнула входная дверь, слабый голос позвал:

– Марея, дома ли?

– Дома, дома. Кто там?

– Да я, кто ж еще.

– Матрена, что ль? Заходи. Чего ты там шкрябаешь, не сымай обувку-то, у меня не метено.

– Ладно, ладно, я так. Дай, думаю, схожу к Марее, навещу, жива ли?

– Жива. А что мне сделается?

Загремела отодвигаемая лавка. Матрена тяжело сопела, усаживаясь.

– Клюку-то мою ты далеко не ставь. Я без нее и встать не смогу. Про горе мое небось слыхала?

– Как же,- отозвалась Мария Кондратьевна, голос ее дрогнул.

– Я теперя одна осталась... Одна, Марея. Дочь в отпуск поехала и померла там.

– Царство ей небесное и вечный покой. Да что с ней, ведь молодая...