Чтение онлайн

У Сережи закружилась голова. Он обнял, прижался к ней, слыша, как в груди у нее часто постукивает. И вдруг жалость, ласковая нежная жалость залила его разбунтовавшуюся кровь. И за ее молодым красивым телом Сережа в очередной раз почувствовал что-то целостное, свое, которое нельзя походя перейти, что, если бы разрушил, грызло бы потом, легло тяжелым камнем на душу.

А она вдруг отстранила его от себя. Лицо у нее под шапкой темных распущенных, ниспадающих на плечи волос заострилось, побледнело, и, не сказав ни слова, она, на ходу поправляя одежду, пошла.

К его горлу подступил ком, а в глазах все еще стояли ее молитвенно смотревшие на него глаза, с чертой детской беспомощности около маленького, с чувственными нежными губами, рта.

Он застонал, широко открыл глаза, как будто хотел увидеть то, что неведомо было ему, прислушался. Ее колеблющаяся тень, шурша по траве, удалялась в ночи. Сережа пошатнулся, прислонился спиною к стогу.

Она продолжала идти, а он смотрел на нее, идущую в лунном свете. И по неуверенной походке, которая была так не свойственна ей, по опущенным плечам, по потерявшей грациозность фигурке и еще чему-то такому, чего нельзя было передать словами, инстинктивно почувствовал, что она, несмотря ни на что, готова его простить, что она не хочет его потерять. Сережа, еще не ведая, что он в дальнейшем будет делать, пошел, покачиваясь, не разбирая дороги, за ней следом.

Луна зашла за вдруг набежавшие тучи, разлилась темень. Кругом ни души, только мать-природа, спокойная, без удивления, с улыбкою наблюдала за ними. И в темной реке – темная ночь. Ни одного огонька. Где-то вдалеке на краю села заскулила бездомная собака.

Юля шла медленно, голова ее как-то странно кружилась, а в мозгу стучало только одно слово: «Все!» Все, что она перечувствовала, вылилось в одно это короткое слово.

Никогда еще в жизни, несмотря на то, что ей не раз приходилось ссориться с ухаживающими за ней парнями, она не ощущала себя такой отрешенной от всего, такой опустошенной, такой безразличной к тому, куда она идет, что сделает, что увидит.

Она не верила, что он заранее решил так грубо обойтись с ней. Ей казалось, что он уже достаточно хорошо её знал. Да и не сделала она ничего такого…

И тут нечего рассуждать, причиной всему была его мужская гордость. Ей казалось, что это конец. Только ей было не понятно, зачем же эта сила, которую люди зовут любовью, подняла её до небес, вскружила голову, а теперь швырнула наземь, опустошенную, беспомощную, оскорбленную.

Любовь или гордость – что сильнее?

Видимо, не зря сказано в писании – основной грех – это гордыня. Теперь она на своем опыте это узнала. И она поведает о своей беде только подушке.

Что победит: её любовь или его гордость? Её любовь или её собственная гордость? Конечно, победит гордость. Ну, разве это не обидно?!

Из всего, что было в этот вечер, в память ей врезалось только одно: его, с дрожащими губами, полное раскаяния лицо.

Возможно, другая бы девочка на её месте, да и она, будь на месте Сережи другой парень, убежала, но её удерживало от этого шага его, стоящее перед её глазами лицо.

Юля шла, не оглядываясь, не разбирая дороги, не обращая внимания, что её ноги стали влажными от выпавшей росы, и чувствовала, что он идет следом, что расстояние между ними сокращается.

«Если мы так будем идти, то встретимся у изгороди, – приходя в себя, подумал Сережа. – Но как ее утешить, сказать, как пишут в романах и твердят с «голубого экрана»: прости, дорогая, я по-прежнему тебя люблю! Но разве она, когда поцелуи не греют, поверит словам… Любовь – она в глазах, в выражении лица, в жестах, поступках, голосе…»

Конечно, он попросит у нее прощения. Ведь разве хотел он ее оскорбить?! Но поверит ли, простит ли она? А если простит, то останется ли у нее в общении с ним прежняя доверчивость, наивная ласка, оживление, в котором так мило сочетались чувственность, кокетство и ребяческая шаловливость?

«Подло и гадко, гадко и гнусно!» – испытывая чувство нравственной тошноты, думал он о своем поступке, шагая за ней.

Впереди появилась с неясными очертаниями тень. Она приблизилась, поравнялась с Юлей, затем с Сережей, и удалилась туда, откуда они пришли. Это была юная, такая же как и они, пара. Девочка была высокой и не уступала в росте широкому в плечах парнишке. И он и она были в белом. По тому как доверчиво ее головка прильнула к его плечу, а его рука обнимала ее за талию, можно было только догадываться о том, насколько далеко они зашли в любви, о серьезности их отношений. У Юли и Сережи, глядя на них, защемило сердце.

У изгороди Юля в нерешительности остановилась. Опершись одной рукой о кол, она стояла и слушала черноту ночи, ее такие знакомые, а теперь глухие звуки. Ветер прошелестел в вершине стоящей у берега ветлы, в хлеву крайнего к реке дома заблеяла овца, да далеко, непонятно и смутно, потянул гудок с проселочной дороги.

Понимала ли она Сережу? Понимала ли, почему так произошло? Да, понимала. Причиной всему был ее страстный, вырвавшийся из подсознания, первобытный крик.

А он вообразил, что она доступна, что с ней можно запросто и, потеряв голову, еще не зная чего! Неопытный, самолюбивый мальчик. Но разве виновата она, что страсть захлестнула ее, что она потеряла голову? И не он ли ее до этого довел? Разве она заслуживает, чтобы он с ней так обращался?

Сережа приблизился неуверенно, осторожно. Во всем его облике просматривалось раскаяние. Юля отвернулась, надула губки, но не уходила, ждала от него слов прощения, однако слова где-то застряли, не слетали с его губ.

Минуты бежали, а они молча продолжали стоять друг против друга. Им казалось, что молчат они уже вечность, и напряжение было такое, что в ушах стоял комариный писк. «Ну, что же ты молчишь?», – взглянув на него, подумала она.

Ей уже приходилось выслушивать от парней извинения. Раз на молодежной вечеринке она одному парню, как теперь выражаются «за надо» ударила по башке толстой книгой. Он, сразу же придя в себя, имитируя раскаяние, как сорока тараторя, стал изливать перед ней свою душу – но ее-то не проведешь!

В другой раз она повздорила с парнем из-за того, что после второй встречи он пригласил ее к себе, а она не пошла. Он понял, что поторопился и, извиняясь, не желая ее потерять, ища новой встречи, названивал в течение недели, а она, решив дать отставку, упорно не брала трубку.

А Сережа… Она чувствовала, как могут чувствовать только влюбленные, что в нем есть что-то такое, чем нельзя пренебрегать. У нее было странное ощущение, что она видит его насквозь, со всеми его несовершенствами и чем-то таким, что искупает его проступок и позволяет его любить. А что это такое – для нее необъяснимая загадка.

Сережа стоял и продолжал молчать. До встречи с Юлей он не предполагал, что может испытывать к девочке что-нибудь кроме мимолетного влечения. И вообще, его отношение до сих пор к девочкам было скептическим. Ему казалось, что он надежно защищен броней скептицизма, но вот оказалось, что и у него нашлось уязвимое место.

Как ни странно, их сблизило то, что, на первый взгляд, должно было бы оттолкнуть друг от друга.

Не выдержав, Юля повернулась к нему, взглянула – точно два огонька обожгли его сердце. Сережа увидел эти глаза – темные, блеснувшие навернувшимися слезами и молодостью. От резкой досады у него стало горько во рту.

А в следующий момент словно что-то прорвалось. Он прильнул губами к ее руке. По ее телу прошла дрожь, но она не отстранилась, ее пальчики участливо пошевелились, а затем она почувствовала легкое прикосновение его губ к щеке. Это были поцелуи очищающие, поцелуи примирения. Как ждала она их, чтобы не осталось горечи в сердце!

А он все целовал и целовал, и вновь становилось послушным ее тело, только слезинки словно застыли у нее на глазах. И так они стояли, прижавшись, ничего не замечая, поглощенные друг другом.

Он ее обнимал, продолжал ласкать. Юля дышала прерывисто и глубоко, точно запыхавшись после быстрого бега. Ему казалось, что от нее идет сегодня особый аромат, как идет аромат от распустившегося цветка.

Вновь стала просыпаться чувственность. Его руки все крепче и крепче прижимали и ласкали ее тело. Смахнув поцелуями слезинки, он целовал глаза, маленькие аккуратные ушки, прильнул губами к ее губам.

– Давай где-нибудь посидим, – тихо сказала она.

Сережа оторвал ее от себя. Их пальцы сплелись, они повернулись и пошли по тропке туда, откуда пришли. Посидеть на берегу (у них и в мыслях не было вновь идти к стогу) можно было только там, где Мамон ловил сазанов.

Облака натекли на все небо. Стало темно, так темно, что им почти ощупью приходилось добираться до места. Только у самой реки темнота была менее густой. В темени, посматривая на Юлю, Сережа пытался и не мог уловить выражение ее лица. Видно было только, как блестят глаза.

Первой села Юля. Сидение Мамона было узким, и чтобы уместиться, им пришлось прижаться друг к другу.

– Ты не куришь? – тихо спросила она, видимо только для того, чтобы занять губы. Судя по всему, она уже успокоилась.

– Нет, а что?

– Просто так. Я давно хотела тебя спросить, не люблю, когда пахнет табачищем. И не пьешь?

– Если судить по общим меркам.

– Я так и знала.

– А зачем же спросила?

– Было интересно, что ответишь. И даже ни разу не был пьяным?

– Раза три.

– Были причины?

– Скорее по глупости.

Юля почему-то вздохнула и замолчала. После того, что произошло, молчание было более содержательным и сближало их.

Он еще ближе придвинулся к ней, чувствуя плечом ее плечо. Рукой обнял ее за талию, в другой руке была ее рука.

– Вы спите. Я вас буду оберегать, – сказал он.

– Да-а…

Через несколько минут ее голова легла на его плечо, и ему показалось, что исходивший от нее легкий аромат, напоминающий благоухание соснового леса в солнечный день, стал сильнее.

Неужели это правда, что они помирились и она вновь сидит рядом с ним? Сережа вздрогнул. Как она тиха и проста. Теперь в ней не было никаких признаков страсти или волнения.

Было ясно, что между ними в эту ночь ничего не произойдет, но он будет помнить, что бы потом с ним ни случилось, что все же он провел с ней целую ночь. Они сидели тихо. Ее голова отяжелела, а его чувство к ней становилось все глубже и глубже, превращаясь в желание служить ей.

Осторожно повернув голову, Сережа на нее посмотрел. Она ему показалась спящей. Ее веки сомкнулись, губы приоткрылись. На мгновенье луна выглянула из-за туч и мягкий лунный свет, упавший ей на лицо, волосы и шею, подчеркнул ее небрежную прелесть.

Локон упал ей на лоб, на полуоткрытых губах то появлялась, то исчезала улыбка; ресницы – они были у нее куда темнее волос – дрожали на нежных щеках; нос чуть вздрагивал, словно его забавляло, что он немного вздернут. Казалось, одно легкое движение руки – и эту склонившуюся на его плечо головку можно сорвать со светло-коричневого от загара стебля шеи.

Когда его плечо онемело, Юля бессознательно почувствовала это и приподняла голову. Он быстро потер плечо, и ее голова опять опустилась. Сережа осторожно коснулся губами ее волос, затем стал прислушиваться к ее ровному дыханию.

Кругом не было ни души, и только тихая темная ночь по-прежнему с улыбкой наблюдала за ними.

Очередное свидание должно был состояться только через два дня. Так решила она.

Юля продолжала придерживаться правила, которое состояло в том, что парня следует держать на расстоянии, не бросаться сразу же в его объятия – пусть помечтает, потоскует, помучается.

И Сережа действительно в течение этих дней не находил себе места. Он то загорал, то, искупавшись, подходил к Мамону и, интересуясь уловом, посматривал на извилистую тропку – не появилась ли вдруг между кустов обладательница кокетливой шляпки. Юля не выходила у него из головы.

Кто она? Эта опять ставшая для него загадочной и таинственной девочка. Если разыгрывающая невинность юная обольстительница, то все в дальнейшем будет до примитивности просто: чувственную страсть они удовлетворят, а потом расстанутся. И никто бы, как сейчас выражаются, не был бы в накладе.

Но с другой стороны, его чувства к ней были иными. Порой ему казалось, что она чистый родник, встреченный им в пустыне. Ведь не зря же она вывела его из спячки, открыла ему глаза, пробудила к любви.

Ему казалось, что она для него душистый цветок, который расцвел в безлюдной степи среди сухих колючек.

Как только он ее увидел, она внушила ему благоговение, она его влечет как прекрасная мелодия и ассоциируется с запахом свежескошенной травы.

Она – словно освежающий напиток для его души, находящейся в спячке. А он (стыдно и пошло) словно уличной девкой хотел овладеть ею.

Видимо, начертано судьбою, что он именно сейчас встретил ее, возможно, ту единственную, в ком юность и зрелость сочетаются одновременно, и с ней он может связать свою судьбу.

А она? Что думает о нем она? В тот вечер она с полным правом могла бы залепить ему пощечину или разреветься и убежать. Но она (иначе не объяснишь) не хочет его потерять. А раз так, то и он ни перед чем не остановится, – будь, что будет – пойдет до конца.

Еще за день до свидания небо было затянуто облаками и даже чуть-чуть покапало, но к вечеру ветер переменился, ночью небо вызвездило, а с утра на безоблачном небе светило солнце.

Почти весь день Сережа загорал и купался, а когда солнце склонилось к горизонту, он шел по знакомой тропке вдоль реки к месту встречи.

Затянутый, как обычно, второй покос трав на лугах только что закончился, дождей практически не было и «слава Богу» сено не погнило.

Днем по ту сторону реки пастухи прогнали между берегом и пшеничным полем стадо. Было много слепней, иногда глухо мычал, присматриваясь, кого бы покрыть, с могучими коряжистыми рогами бык. Подыгрывая ему, мычали, бывшие в охоте, коровы, но стадо угнали, и стало опять тихо.

Сережа стоял под вязом. Его листья неподвижно повисли в воздухе. Дожидаясь, когда стемнеет, Сережа сел на старый потрескавшийся прогнивший пень, на котором когда-то сидела Юля и смотрела, как он с букетом цветов шел по другому берегу навстречу к ней.

Погожий день, каких в средней полосе бывает не много, уходил. Навстречу ему спешила ночь, и вот уже в сгущающейся темноте стало трудно различать окраску цветов. Редкие звуки нарушали тишину. Покой стал окутывать землю. И среди мирной красоты наступающей ночи Сережа остро почувствовал разрушительную силу любви – чувства до того сладкого, тревожного захватывающего, что оно отнимало у природы и краски и покой.

И в то же время как хотелось ему в этот вечер, после того как у них с Юлей чуть было не произошла размолвка, словно в ранней юности любви озаренной, ласковой, чистой…

А вот и Юля. Она пришла без опоздания. Приблизилась, остановилась, взглянула на него. Она была в брючках, которые ей так шли. «Ну и хорошо. Ее выбор, – подумал Сережа, не спуская с нее горевших глаз, и все еще не веря, что такая девочка встречается с ним. – Я тоже буду вести себя благоразумно».

Взглянув на него, она вдруг мысленно раздела Сережу, обежала взором его свежее, сильное, зовущее к себе тело, и легонько содрогнулась – сможет ли она вести себя так, как задумала?

Он не спускал с нее тревожных, ласковых глаз. В них для нее была какая-то магическая сила. Страстно забилось сердце. От него ничего не ускользнуло в выражении ее лица: черные изогнутые ресницы чуть подрагивали. Сколько в тот вечер в ее облике было чистоты, чистоты наивной, милой, влекущей.

И в этот момент его пронзило вдруг ощущение недоступности этой девочки, не недоступности тела, а той недоступности, которая за телом, за ее лицом, голосом, за смехом, недоступности душевной, которая сулит счастье.

Но это было лишь мгновение. Сережа подошел и обнял ее, – лишними были слова. Она не сопротивлялась. Только выразительно, поразительно живыми горящими глазами взглянула на него.

Волнистые волосы рассыпались по плечам и груди. Сегодня как никогда в ней была для него какая-то необъяснимая, влекущая, безрассудная порабощающая сила.

Вдыхая исходящий от нее возбуждающий аромат, он старался не быть грубым. Голова кружилась. Ведь только одно: это безумно влекущее его к себе молодое ослепительное тело! Все забыть, от всего отказаться и только им обладать. И в этом, казалось ему, неизъяснимое человеческое счастье…

Сережа сразу же почувствовал как его трепет передается ей. Идя на свидание, она твердила себе, что будет вести себя сдержанно. Они прогуляются в этот чудный теплый вечер при свете луны вдоль реки, выйдут к лугам, пройдутся пролесками вдоль старого леса…

Конечно, он станет ее целовать. И что уж лукавить – ее тело будет томиться в истоме, но как только его ласки зайдут далеко, она его остановит, а потом, может быть, и уступит, но капельку. Он будет целовать ее руки, лицо, шею, но не губы. Сегодня она будет сдержанной и благоразумной.

Юля специально пришла в брючках – это тоже ему кое о чем скажет. Она его еще не совсем простила.

Но Юля не учитывала того, что между ними растворилась, пропала черта, разделявшая их, черта стыдливости, а протянулись нити нежности, ласки, безумной страсти, перед которой они были беззащитны.

И вот теперь, когда он обнял ее, прижал к себе, а его сильные руки стали ласкать ее тело, когда она, прижимаясь к нему, почувствовала, встав на цыпочки, в нижней части живота его прижимающуюся к ней пульсирующую плоть, все сразу же было позабыто. Ее охватила страсть, и она потянулась лицом к его лицу, отчаянно ища своими губами его губы.

Их губы встретились, позволив властвовать первобытным чувствам. В сторону ушли противоречия. Красота страсти была велика и медленно срывала покрывало с загадочного, манящего и желанного.

– Здесь не удобно, – прошептала она. И они, рука об руку, не глядя под ноги, спотыкаясь, прижимаясь друг к другу, пошли словно пьяные к стогу сена.

Но это был совсем не тот стог, под которым они раньше вели любовные игры. Тот стог напоминал бы им о той временной размолвке. И, не сговариваясь, они изменили место.

Юля прислонилась спиною к сену. Тела их сплелись, а губы вновь стали искать друг друга. Затем Сережа отстранился от нее, надергал несколько охапок сена, приготовил лежанку и виновато выразительно посмотрел на нее. Юля заколебалась.

– Просто посидим, – предложил он, но она надула губки.

– На сене не хочу.

– Садись на колени, – читая ее мысли, устраиваясь поудобнее, предложил Сережа.

На колени не получилось.

Тогда он сел, прислонившись спиною к стогу, а Юля примостилась у него на вытянутых ногах.

– Я не тяжелая? – спросила она, устраиваясь поудобнее, а как устроилась, прильнула, словно ребенок, щекою к его щеке.

– Совсем нет.

– Если тебе будет тяжело, ты не стесняйся, скажи.

В ответ Сережа ее поцеловал.

Они занимались волшебством, а вверху в черном небе искрился бесчисленной колеблющейся игрой звездный праздник. Им было чуть-чуть грустно и в тоже время легко на душе в этой молчаливой сгущающейся темноте, в которой появились таинственные темные очертания не то деревьев, не то стогов сена, не то возвышенностей, не то оврагов. Все отодвинулось, потускнело. Только лица друг друга стояли перед ними, с чувственными ожидающими поцелуя губами, с приспущенными веками глаз во время поцелуев. Благоухание, исходившее от их свежих юных тел, кружило голову и без слов звучало:

Любишь?

Люблю милая, одна ты.

Любишь, зачем же мучаешь?

Нет, это ты мучаешь.

Его захлестнула очередная волна чувственного желания, но сегодня он, наученный горьким уроком, сдерживал себя, был робок и осторожен. И странно, – это щекотало, задевало её самолюбие, еще больше ее возбуждало и тянуло к нему.

А когда у Сережи затекли ноги, Юля, хоть он ничего и не говорил, это почувствовала, слезла с его коленей, села рядом, прильнула спиною к сену и, поправляя волосы, закинула, прогнувшись, за голову руки. Сережа не сводил с нее горевших глаз, а она сдерживала набегающую на лицо шаловливую улыбку.

В этой позе, а Юля знала это, она была опьяняюще желанна и не только возбуждала, но и дразнила его. Сереже хотелось взять ее без промедления, но он все еще сдерживал себя, ни на что не решался. И она, заитригованная, стала обдумывать то немногое, что она знала о его желании, чтобы его ободрить.

– Сережа, ты очень хороший парень, – почему-то с грустинкой в голосе прошептала она и словно нечаянно коснулась своей ножкой, с которой скинула туфлю, его ноги.

Он наклонился над ней, взглянул в ее блестевшие в лунном свете с бесятами в глубине глаза, и уже теряя благоразумие, не мог удержаться.

Прошло более двух недель с тех пор, как он впервые увидел ее, купающуюся в реке, и с тех пор перед его глазами постоянно стояло ее тело в своей прекрасной влекущей к себе красоте. С тех пор было столько возможностей и ошибок. Он уже так же, как и она, истомился, даже похудел, потерял сон и не мог больше ждать. Его вежливость и благие намерения в очередной раз остались позади. Ему казалось, что ей, так же как и ему, страстно хотелось того же. И она должна была принять его.

Теряя контроль над собой, Сережа впился в ее губы. И она, принимая его, уступила. Ее руки обвились вокруг его шеи, бедра выгнулись, выгнулись так, как могли выгнуться только у нее. Она затрепетала, желание соединиться с его телом затопило ее с ног до головы. Огонь был выпущен.

В очередной раз исчезли все причины, мешавшие им сплестись в объятиях друг друга. Они сгорали от чувственности и страсти. Эти чувства были столь велики, что, казалось, не было обратной дороги.

На этот раз он не хотел ее без любовной игры, просто так. Он уже один раз жестоко ошибся.

«Ах, если бы она была в коротенькой юбочке! – подумал он. – Тогда все было бы намного проще». Расстегнулись пуговки блузки, обнажилось до талии тело.

Ему была знакома пьянящая ароматом и свежестью атласная гладкость ее грудей, их вкус, ее трепет, но и на этот раз в любовной игре, когда он ласкал ее тело, ему вновь показалось, что все это он видит и чувствует впервые. Ее тело обладало каким-то волшебным секретом очарования.

Расцеловав груди, он спустился вниз, а когда стал колдовать над пупком, она выгнулась, застонала.

А вот и пуговка брюк. Ее расстегнуть было проще простого. Тут же замочек молнии. Он его потянул вниз, расстегнул молнию, она приподняла стан, и он без труда спустил брючки сразу вместе с трусиками почти до коленей.

Сережа прильнул к сказочным ножкам, стал их целовать, одной рукой гладил ее бедра, а другой оголял от одежд ее и свое тело. Юля не сопротивлялась. Волшебство продолжалось.