Чтение онлайн

Боярин протянул письма Никите. Никита взял их, положил рядом с кошелем.

Боярин опустился на скамью напротив Никиты, прищурился, испытующе заглядывая в его глаза:

– Ну что, Никита сын Семенов, не сробеешь? В Троицу не сбежишь?

Никита ответил не сразу. Боярин смотрел как-то странно, словно не доверял ему, словно, хоть и храбрился, а помнил вчерашний разговор, помнил и удивлялся, почему Никита вдруг перестал сопротивляться. Эх, как же тебе объяснить, боярин? Никак не объяснишь. Только ты верь мне. Сейчас я с тобой. Вот только сам ты, так ли уж прост? То ли задумал, что мне поручаешь? И что ждет твоего гонца на Москве?..

– Не сбегу, боярин. Сказал – значит исполню, – произнес Никита, не отводя глаз.

– Ну, смотри! – боярин тряхнул головой, потом протянул руку, положил Никите на плечо. – Помни одно: исполнишь все как велю – награжу тебя щедро, Богом Христом клянусь. – Боярин снял руку с Никитиного плеча и перекрестился. – А теперь ступай. Прошка с конем на дворе тебя ждет. Поспешай, не медли. Помолчим на дорожку.

Через минуту боярин резко встал, обратился к иконе и размашисто перекрестился: «Святая Дева, благослови! – обернулся на Никиту, осенил его крестным знаменьем. – Храни тебя Господь. Ступай.»

Никита постоял еще мгновение:

– Прощай, боярин, – сказал он наконец, обернулся, и быстрым шагом вышел в сени.

Прошка и точно, держал уже под узцы бойкого жеребца – лучшего, небось, боярин из конюшни своей дал, – который то и дело прял ушами, бил копытом и фыркал, испуская из раздувающихся ноздрей клубы пара. На седле у него была привязана дорожная сумка, в которую Никита бросил боярский кошель. Краем глаза Никита заметил, что ворота уже ждали его открытыми. Не терпелось стольнику отправить его в путь. Ну что ж, не станем медлить! Угрюмый Прошка помог Никите взобраться на коня. Никита тут же подтяул поводья, осаживая неуемного скакуна, тот привстал на дыбы, повернулся, и рванул в проем ворот, на Троицкий тракт.

Прощай, Ховринка! До встречи, Любавушка! Вперед! На Москву!

Глава 9

15 февраля 1446 г.

Обитель Св. Троицы близ Радонежа

– Нет у меня лошадей, нету! И грамотку ты мне свою не суй, что в ней проку-то? – с этими словами отец-келларь отодвинул кистью испачканной жиром руки подорожную боярина Федора в сторону, поднес ко рту куриную ногу, которую он держал в этой же руке, примерился, словно выбирая местечко повкуснее, и жадно отхватил зубами здоровый кусок, да так рьяно, что капли жира засочились по его окладистой бороде. – И вот еще, завели обычай, – прочавкал он уже с куском во рту, – ломиться к месту и не к месту. Ведь сказано было: обедаю я, в сенях подожди – нет, пожар у него, потоп, бросай все, отец Ианнуарий, и со мною занимайся!

Последние слова были сказаны не Никите, а куриной ноге, потому что больше в этом мире отца Ианнуария, казалось, ничего не интересовало.

От бессилия и обиды Никита сжал кулаки. Куда ему есть! Он уж и так за столом не помещается, агнец Божий, постник, усмиритель плоти! Щеки наел как хомяк. И поди ж ты, не с братией в трапезной вкушает, а прямо в келларской. Мол, забот невпроворот, некогда даже на свет Божий выйти. Вся келья курицей его провоняла, не продохнуть! Братия-то, поди, толокну с водицей рада, а тут – мясоед, прямо как в миру! Аромат жареной птицы смешивался с запахом дыма от горевшей в углу печи (дымоход почистить тоже времени нет!), да с запахом отсыревших каменных стен, да всякого хлама, наваленного в раскрытых сундуках и просто так разбросанного по комнате – книг в кожанных переплетах, каких-то колес от телеги, хозяйственной утвари, крестов, кадил, бочонков с лампадным маслом – да еще с запахом пота от сопревшего отца Ианнуария, так что хоть нос зажимай. Никита обвел взглядом келью. Хм, не келья, а целая гридня: саженей пять в длину, да три в ширину. Хорошо ты, отец-келларь устроился. В новом доме, в каменном. Во всем монастыре из камня-то только Успенская церковь да этот дом – Чертоги. Живешь, как у Христа за пазухой.

– Ну, что? Так и будешь стоять? – дожевав кусок, отец Ианнуарий поднял на Никиту заплывшие жиром глазки. – Ну стой, стой, коли других дел нет. – И снова зубами в ногу, и снова заработали жерновами челюсти.

Никита глянул на стоявшую справа на столе миску с половиной жареного цыпленка и понял, что ожидание грозило затянуться. Отец-келарь отхлебнул кваса из кувшина и демонстративно икнул. В груди у Никиты собирались тучи благородного гнева. Что же это, из-за какого-то обжоры драгоценное время уходит! Да и как это так: нет лошадей. Для боярина-то Федора – и нет? Неужели не боится? Может он думает, что я простой холоп, что со мной так вот можно? Никита вспомнил не терпящий возражений тон великокняжеского стольника, сдвинул брови. Как бы тут сам боярин был, он бы по-другому запел.

– Ты понимаешь, что я коня своего не щадил, загнал вчистую, тридцать верст – как наперегонки галопом, – бросил Никита, чуть не в крик. На отца Ианнуария это не произвело никакого впечатления.

– Ну и что? – прочавкал он.

– Как это что? Не доехать ему до Москвы, да что там до Москвы, до ближайшей переменной ямы – и то не дотянет, да и где она, эта яма?

– Ты сколько, говоришь, скакал? Тридцать верст? Как же надо было погонять, чтоб коня загнать? Может и не загнан он вовсе? Вот подожди, дотрапезничаю, выйду на двор, посмотрю, может ему и передохнуть до вечера, а там на нем и уедешь.

Никита окончательно потерял терпение, нагнулся над столом и закричал, тряся над курицей отца Ианнуария руками:

– До какого вечера?! Мне на Москву немедля надо! Я же не для своей радости катаюсь – по государеву делу!

Куриная нога застыла в воздухе, в полвершке ото рта. Отец Ианнуарий поднял глазки, посмотрел на Никиту, медленно произнес:

– По государеву, говоришь?

Никита никак не мог понять, что в этих глазках заблестело: страх? насмешка? любопытство? тайный умысел? Не сболтнул ли он сгоряча лишнего? Боярин-то наказывал рот за зубами держать. Но теперь уж поздно. Надо дожимать, пока отец-келларь свою курицу отставил.

– Да ты в грамоту-то посмотри. Самим боярином Федором Ховриным подписана, великого князя стольником. Не станет он по пустякам коней требовать.

Отец Ианнуарий, не отрывая взгляд от Никиты, отложил ногу на миску, утер рот рукавом рясы, стал неспеша вытирать руки о подол:

– По государеву, значит…

– Так, – Никита резко выпрямился. – Тебе стольник великого князя не указ. Будь по твоему. – Никита потянулся за подорожной грамотой. – Я тогда с ней к отцу игумну пойду. Он-то боярину Федору не откажет.

Рука отца Ианнуария накрыла Никитину, не дав дотянуться до грамоты:

– Ждет он тебя, прямо не дождется.

От жирной, толстой как перина пятерни Никитино запястье тут же стало липким и потным. Он отдернул руку.

– Последний раз спрашиваю: дашь коня? – угрожающе отчеканил Никита.

Отец Ианнуарий молча окинул Никиту взглядом сверху вниз, тут взгляд его застыл у пояса. Никита в изумлении опустил глаза. Кошель! Он как коня на дворе к столбу привязывал, кошель из сумы достал да на пояс нацепил. Монастырь – монастырем, а люди разные бывают. Вот и отец-келларь кошелем заинтересовался.

А отец-келларь уже вновь поднял глаза. Никита за ним следом. Теперь в маленьких глазках горел какой-то странный огонек, бесовский, не в святых стенах будь помянут. Отец-келларь кивнул на кошель:

– Ты что же, так с кошелем на поясе и путешествуешь? Гляди! Лихих людишек в здешних местах хоть отбавляй. Проломят башку – вот и все твое государево дело.

Никита молчал, только буравил жирного управляющего взглядом.

– Ну что ты на меня так смотришь, – словно извиняясь затянул отец Ианнуарий, – Сам посуди. Князь приехал – коня дай, боярин приехал – коня дай, государев человек приехал – коня дай. Все куда-то спешат, всем куда-то надо. А здесь дом Господень, обитель Божьего покоя. Что я этих коней, развожу что ли? Последнее отдаю. Вот, намедни, шемякины люди: семь лучших коней забрали. И где их теперь сыскать?