Чтение онлайн

Ужас охватил Веселовского, когда вместе с этим он услышал знакомый до боли визг и увидел остроконечные шапки с хвостами и пестрые халаты среди пылающих изб.

— Прорвались! — Он спрыгнул с вала и побежал, забыв обо всем, навстречу башкирам. Сейчас он не видел ничего, кроме Маши, которая медленно отходила, поддерживаемая Пелагеей, от горящей избы. Не видел Епифана, который, подобный Евпатию Коловрату, своим гигантским топором отбивался от наседавшего на него десятка башкир. Не видел крестьян, бравших на вилы степняков. Веселовский, сжимая палаш, бежал к Маше.

Откуда-то из дыма выскочили двое, один натянул лук, и, остановившись, Веселовский видел, как сорвавшаяся с тетивы стрела пронзила Машу. Она застыла на мгновение и стала вдруг оседать на руках у Пелагеи. Другой, подскочив сзади, полоснул девку кривым клинком. И теперь обе женщины, держась друг за друга, медленно падали на землю. Вылетевший откуда-то со стороны Епифан опустил свой страшный топор сначала на голову первому, что стрелял, и Веселовский в оцепенении видел, как сталь расчленяет туловище врага пополам, и фонтан крови взмывает вверх. Другой башкир, в ужасе видя, какая участь постигла его соплеменника, пытается прикрыться своей кривой саблей. Зайцев, в красной от крови рубахе, вновь поднимает топор и глубоко вонзает его в грудь противника.

Веселовский медленно опускается на колени перед убитыми женщинами. И смотрит, смотрит на Машу. Длинная башкирская стрела вошла ей прямо в сердце, и вокруг этого места даже нет ни капельки крови. Алеше кажется, что Маша просто уснула, что сейчас он до нее дотронется, и она откроет глаза, улыбнется, и все будет как и прежде.

Веселовский сидел на коленях, ничего не слыша и не видя вокруг. Он существовал сейчас вне крепости, вне сражения, вне мира. Он был вместе с Машей. Напротив безмолвно стоял Епифан, опершись о древко страшного топора. К капитану подскакивал Лощилин, что-то кричал ему на ухо, потом, махнув рукой и перекрестившись, исчезал.

Сколько прошло времени, один Бог ведает. Лощилин вернулся в очередной раз. Тронул Алешу за плечо.

— А? Что? — отозвался Веселовский.

— Она умерла, капитан, — опустив голову, сказал атаман.

— Где башкиры? — не отрывая взгляда от Маши и не поднимаясь с колен, спросил Веселовский.

— Стоят, — ответил Лощилин. — Мы отбили еще один штурм. Они думали, что раз прорвались с тылу, то мы оставили стены. А мы их снова встретили. Откатились. Стоят, — повторил казак.

— Отворяй ворота, — вдруг произнес капитан поднимаясь. — Всех порешим. Да, казак? — и взглянул прямо в глаза атаману. Страшный взгляд был у Веселовского. Атаман не выдержал его, отвел глаза:

— Хорошо, я казаков соберу.

Веселовский повернулся, побрел к воротам и стал ждать, когда их откроют. Рука с палашом была опущена вниз.

Казаки выводили лошадей и рассаживались в седла. Епифан подвел двух коней к Веселовскому. Одного капитану, второго себе.

Ворота медленно растворились. Отряд выехал из крепости. Башкиры стояли шагах в пятистах и внимательно наблюдали за происходящим.

Казаки сбрасывали с себя чекменя, рубахи, чтоб видны были кресты нательные да ладанки. Обнимались, прощаясь друг с другом. Радовались чему-то. Хором звучала молитва:

— Не имами иные помощи, не имами иные надежды, разве тебе Богородица… Да не постыдимся!

Глядя на казаков, скинул камзол и рубашку Веселовский. Вспомнилось вдруг из детства далекого, как читал ему отец Василий про воинов древних славянских, про князя киевского Святослава: «Да не посрамим земли Русския, но ляжем костьми. Мертвые бо срама не имут».

«Мертвые бо срама не имут, — повторил про себя Веселовский, — срама не имут…»

Казаки подтянулись и выстроились в колонну. Впереди стоял Веселовский, по правую руку — атаман Лощилин, по левую — Зайцев.

— Ну, с Богом, — обернувшись к казакам, крикнул атаман. — Пошли!

И набирая ход, пошла на башкир казачья лава. Живой поток понесся по коричневой степи. Все ближе, ближе… И вьется облаками пыль, и топот гудит над степью. Заходящее солнце бьет в глаза башкирам. Казачьи кони, закусив удила и всхрапывая, несли седоков на хребтах. Подлетая уже к кочевникам, казаки рассыпались в линию и врубились одновременно в самую гущу орды. Взбешенные кони ударили грудь в грудь. Все перемешалось. Визг башкир, крики:

— Алла, урус поган!

И наше:

— Руби их в песи! Круши, братцы!

Звон сабель, хруст перерубаемых костей, лошадиный храп и ржанье, пыль, кровь, стоны. Казаки рубились отчаянно, пластая налево и направо. Некоторые, отпустив поводья и лишь ногами управляя конем, орудовали сразу двумя клинками, схватываясь с двумя, тремя, а то и пятью степняками. Веселовский рубил не глядя, не останавливаясь, видя лишь чернобородого вожака башкир, и прокладывал путь к нему палашом. Глаза заливала кровь, видимо, чей-то клинок скользнул по его голове. Взгляд безумен и сумасшедший взор неотрывно ловит дьявольскую фигуру врага. Страшная сеча продолжалась. Епифан топором ужасным сносил всадников вместе с конями. В плече торчала стрела, но Зайцев не обращал внимания, рубил, рубил без устали.

Дрогнула орда. Стали разворачивать коней башкиры. А безжалостная казачья сталь продолжала доставать их полосатые спины да головы. Чернобородый вожак тоже забеспокоился, закрутился на месте, показывая плетью на Веселовского. Капитан упрямо прорубался к нему. Ну вот и встретились! Черные узкие глаза злобно смотрели на капитана. Схлестнулись. Взвизгнула и тускло блеснула сталь клинков. Еще раз, еще. Веселовский рубился мощно, не уклоняясь и принимая удары кривой сабли своим тяжелым палашом. Все происходило как во сне. Наконец, капитан уклонился, ложно подставляя шею под башкирскую саблю, ощерился чернобородый, победу празднуя. Замахнулся, но клинок палаша вошел ему четко в сердце. И откинулась занесенная с саблей рука. Захрипел чернобородый. Назад завалился. Веселовский остановился, безразлично рассматривая, как умирает противник, как тускнеют его глаза.

Бой еще продолжался, но башкиры разбегались. Казаки, утомленные схваткой, их не преследовали. Добивали тех, кто еще сопротивлялся. К Веселовскому подскакал весь окровавленный Лощилин:

— Поехали назад, — еще тяжело дыша, сказал он капитану. — Казаки сами здесь разберутся.

Веселовский кивнул, развернул лошадь и шагом направился к крепости, с ужасом понимая, ЧТО его там ждет.

Маша лежала в той же позе, что и оставил ее Веселовский. Проклятая башкирская стрела так и торчала из ее груди, а руками она живот свой обхватила, как бы защищая ребенка, погибшего вместе с ней.

«Что теперь дальше, — думал Веселовский, — как жить-то. Зачем? Я потерял все, что имел».

— Ты вот что, капитан, — услышал он голос Фаддея Матвеева, того казака, что бежал когда-то из семинарии духовной и был за священника у казаков. — Отпоем, как положено, душу невинную христианскую и ребенка твово нерожденного отпою я. Хоть и не родился еще, не крестился. Все душа у него была уже православная. А ты дальше жить должен. Ибо крест это наш, что солдатский, что казачий. Там, — показал на небо, — и встретишься. А если удумал что, так грех это. Ты православный и сам это знаешь. Согрешишь, так боле никогда своих не увидишь. Понял меня, капитан?