Чтение онлайн

– Понял!-

– А раз понял гранату давай мне одну?- протянул ладонь к нему Юра.

– Какую гранату?- удивился Владимир.

– Ту, которую я тебе взять с собой советовал, помнишь?-

– А две для себя и для того, кто не сможет!- вспомнил полковник.

– Да, да смотрю, помнишь!-

– Помню, но я не брал. Без них обошлось!-

– Жаль, а вот смотри!-

Он быстро выхватил у солдата листы, лежащие сверху кипы, и протянул их Владимиру:

– Читай, дурило! Вот как жить надо и служить! А ты все про Любимова тут вспоминаешь!-

Родионов посмотрел, это был наградной лист на некого майора Нечиропука, заместителя батальона по воспитательной работе одной из частей, сражающихся в Грозном.

– Ну и что?- спросил он у друга.

– Читай, читай!- настаивал тот.

Владимир побежал глазами по строкам. В наградном говорилось, что некий мотострелковый полк, находясь на марше по территории Чеченкой республики, при подходе к Терскому хребту, подвергся внезапному нападению боевиков, и доблестный майор Нечипорук лично возглавил контратаку бойцов своей части. В ходе, которой он метким огнем уничтожил двенадцать боевиков. Потерь личного состава часть не понесла.

– Что ж достойный человека!- с сомнением в голосе сказал Родионов, возвращая наградной лист.

– Беспредельно достойный!- насмешливо покачал головой Юра, забирая лист обратно:

– Хорошо, я, конечно, не знаю что у них там, в журнале боевых действий на самом деле написано под этой датой. Может и правда там дудаевцы их атаковали?-

И тут он выдохнул, делая паузу, и зло продолжил:

– Но самое смешное, что этот герой войны, как только их полк выгрузился с эшелона, каким-то чудом оказался в госпитале Ростова-на-Дону. Ты понимаешь? И там все это время медсестер гоняет по коридору! И знаешь, чем он болен?-

И тут Юра закончил свое выступление, одной фразой:

– Геморрой! Нет, ты понимаешь, геморрой! Я его бумаги рву, а мне с Москвы звонят, что мы героя обижаем!-

– Герой! Герой, а у героя геморрой!- рассмеялся Владимир.

Орловский рассказал ему как Нечипорук после выгрузки эшелона, подвязался с тыловиками поехать за горючим и сбежал от них в Ростов. И Родионов подумал с горечью, что у войны есть всегда герои вроде Любимова и шакалы вроде Нечиропука, кормящееся с ее кровавой тризны падалью. И слишком много падальщиков в этой кровавой войне на шее простого солдата!

– Юра,- спросил Родионов:

– А ты не знаешь, кто эти два важных как жабы генерала, которые крутятся у Квашнина?-

– А эти вылизанные бритые министерские крысы? Которые солдата видели только издалека? - рассмеялся все знающий штабной генерал:

– Два столичных сноба, которые приехали сюда, что бы по личному распоряжению нашего министра со складов в Моздоке в Армению передать тысячу тон боеприпасов. На самом деле все, что я тебе сейчас говорю, это большая тайна, которой я с тобой как со старым другом делюсь! Эта секретная операция проводится с ведома нашего любимого президента. Так сказать, "во исполнение решения Правительства Российской Федерации". Да наши "руководители" и "палковводдцы" в отличие от нас они очень преуспевают в бизнесе! Не то, что твой Рохлин. Туда же ушли недавно 50 новых танков Т-72, которые бы не помешали в Грозном. А реально Вова, это элементарная торговля оружием. В нашей стране много ничейного добра, которое можно куда-либо продать и списать его на войну, - все предельно просто мой друг!-

Орловский сказал товарищу на прощание:

– А ты знаешь, что во время путча в августе 1991 года, тогда еще вполне себе обычные граждане СССР, ну а теперь известные всем полевые генералы Дудаева - Шамиль Басаев и Муса Закиев защищали вместе с Ельциным Белый Дом. Ну конечно, Ельцин их не знал тогда, и знать их не мог. Откуда ему знать было, кто они тогда были? Никто. Там было много разного известного народу среди героев - известные политики, ученые, артисты и писатели, - знаменитые деятели культуры. А среди них в толпе как все другие - стояли будущие полевые командиры, плечом к плечу, с нашими демократами, те самые которые спустя всего четыре гола, четыре Вова! Будут сражаться против этой же демократической ельцинской России, которую сами и отстаивали там, на баррикадах, у Белого дома в Москве. Так, где здесь та линия фронта, кто здесь друг и враг, и самое главное я не пойму где мы-то с тобой? Где ты, где я? Где мы на этой войне стоим, где держим оборону, на какой такой мы стороне? Кто наш друг? Кто враг? И думаю, мы все на той войне, что у нас уже с 1991 года идет, и идет необъявленно? Не менее страшной войне, что идет в Чечне, но войной, то ее никто и не называет! И эта наша сегодняшняя война по своей сути лишь продолжение той, начавшейся с распада Союза!
–

Что мог сказать ему Родионов? Только одно - на этой и, да и на той войне на Северном Кавказе, уже много жертв и одна из них, это самый дорогой для него в мире человек - его сын. Но он промолчал, вздохнул, и попращавшийсь с другом пошел на посадку.

Когда транспортный борт полковника, вылетевший из Моздока, мягко приземлился на Чкаловском аэродроме уже, вечерело. Родионов прошел в зал ожидания, который был к его удивлению, был заполнен людьми. Там были и рыдающие женщины в черных траурных платках, и мужчины со скорбными перекошенными горем лицами, и дремлющие пьяные командировочные, возле сложенных в кучу сумок с вещами.

От дежурного офицера он узнал, что ближе к вечеру обычно прибывают транспортные самолеты с телами погибших и все гражданские в основном это приехавшие их забрать родственники. И тот доверительно сообщил ему, что назад этими бортами экономя топливо, перевозят, отправляемых в Моздок по замене военнослужащих. Такой вот бартер со смертью, обмен мертвых на живых, так представлялось ему это. Доставкой нового топлива в огненную печь войны.

Полковник вышел на улицу, ему был нужен морг. Тело сына уже было там, так ему сообщили еще в Моздоке, и ждать новый борт ему было не нужно.

Ожидающие отправки, офицеры стояли на морозе, спрятавшись за еловой посадкой, и пили из горла водку, закусывали домашними продуктами, нервно курили. Дежурный долго объяснял Родионову, как можно найти морг и все что все, что он понял, что к зданию нужно идти мимо этих елей. Так как больше никого не было видно, то полковник все же подошел к толпе офицеров.

– Мужики, а где здесь морг?
– спросил он.

Его хмуро оглядели, он был в грязном потертом бушлате, камуфляже, небрит, с большой сумкой через плечо, вроде бы и полковник, но кто и откуда? Мимо прошли два выбритых генерала в лакированных блестящих туфлях, от них повеяло дорогим одеколоном. И они сделали вид, что не видят всю эту разнузданную толпу полную презрительного глумливого равнодушия к их погонам и званиям. А эти офицеры даже не прятали и не стеснялись своего откровенного пьянства, как и формы уже потерявшей все знаки различия.

– Морг там вон!- один из толпы указал на одиноко стоящий ангар чуть дальше в стороне от основного комплекса аэродромных зданий:

– А ты кого полковник там ищешь, что друга или бойца может твоего убили?-

Родионов внутренне сжался и выдавил из себя тихо уже пережитое им горе:

– Нет, сын в Чечне погиб вот, тело хочу забрать,-

– Сын? Единственный? Офицер?- стали спрашивать офицеры, и затихли, разом замолчали как громом пораженные этим чужим страшным горем. И сделались сразу другими людьми, все так понимающими сопереживающими, знающими не понаслышке цену чужого горя:

– Слушайте, товарищ полковник, вы это, может вы того, выпьете с нами немного, а своей компанией вроде, а вас вот как-то и не позвали!-

Он как то так просто подошел к ним, встал рядом, как один из них таких разных молодых и уже совсем зрелых и одинаковых. Один из них крепкий полный офицер с красным лицом протянул ему початую наполовину уже бутылку.

Родионов выпил прямо из горла как пили и они, опрокинув на себя небо, несколькими жадными глотками не морщась и не чувствуя никакого отвращения. Водка была как вода, почти не жгла горло. А ему тут же сунули хрустящий маринованный огурец, и он с удовольствием закусил им. Офицеры выпили тоже, в стыдливом молчании как по команде сняли свои шапки, ощущая свою причастность с горю незнакомого, но близкого им человека. Отдав должную почесть павшему, они тяжело вздыхали, сочувствуя отцу, потерявшему на этой нелепой войне сына. Каждый из них казалось, мысленно примерял эту смерть к самому себе, и от этого им становилось неуютно и страшно.