Служебный роман, или История Милы Кулагиной, родившейся под знаком Овена
Шрифт:
— Непременно… — Звучавшая в его словах ирония была столь же убийственна, сколь хорошо замаскирована.
Как мы умудрились выбраться из верхних шкурок и обуви, практически не выпуская друг друга? Его шарф показался мне нескончаемым. Пытаясь размотать и стянуть, я так запуталась, что Снегов, подавив смешок, осторожно отнял хвосты («Нет, ничего личного… Просто не хочу быть задушенным») и высвободился, другой рукой придерживая меня — словно боялся отпустить даже на миг.
Чуть не зажмурившись от смущения, я потянула его в спальню. Перешагнув порог, он обвел комнату внимательным взглядом, замечая, казалось, каждую деталь, потом взял мое лицо в ладони, нежно провел пальцами по щекам, по контуру бровей, коснулся нижней губы…
Дрогнув, я прижала к щеке его ладонь. Склоненное надо мной лицо приближалось завораживающе медленно; темно-карие глаза казались нездешне огромными. Не выдержав, я сама подалась навстречу, заходясь в поцелуе. Снегов встретил мой порыв такой страстностью, что я на мгновение оробела, но тут же забыла об этом, увлекаемая жаркой волной.
Я толком не помню, как мы оказались в постели и уже без одежды; замирало сердце, сознание заволакивало пеленой. Только помню, что когда впервые целиком соприкоснулась с ним всем телом, пронзило ощущение настолько острое, что меня буквально бросило ему навстречу.
Остатки застенчивости растворились в чувственном наплыве. От его поцелуев на груди оставалось легкое покалывание, он слегка царапал кожу подбородком, ощущение было необыкновенно волнующим. Я обмирала от каждого прикосновения, изнывая от нежности, целуя его лицо, осторожно дотрагиваясь губами до бьющейся жилки на шее, прикасаясь к плечам, груди… и всему остальному.
Теперь уже не было ничего естественней, чем обнаженность — наши тела казались продолжением друг друга; прижимаясь к нему, я задыхалась не только от страсти, но и от ощущения чего-то необыкновенно родного — от резкой морщинки между бровей до кончиков пальцев ног.
Его руки то медлительно интимно бродили по моему телу, едва касаясь, то ласкали безудержно и настойчиво, так, что я плавилась в его прикосновениях; оставалось только ощущение одновременной гладкости и шероховатости кожи и силы, которую излучало его тело.
— Рюрик!.. — выдохнула я.
Он судорожно всхлипнул, прижал меня к себе так, что я едва могла шевельнуться, стал быстро целовать мое лицо: нос, щеки, губы… Шептал:
— Тикки, Тикки…
От звука его голоса я задохнулась, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди.
А потом меня выбило за пределы физической реальности, и я перестала ощущать себя, проваливаясь в пульсирующее пространство…
Когда я пришла в себя, Снегов смотрел почти с испугом.
— Тикки!.. Ты где?
Я потянулась к нему.
— Здесь… рядом… с тобой…
— Не пугай меня так больше!
Проснувшись, я плотнее завернулась в одеяло и долго лежала, баюкая обрывки вчерашнего сна. И совершенно не важно, что он мог присниться мне наяву — в данный момент я все равно еще сплю. Уловив несвязность в своих рассуждениях, я улыбнулась.
На столике рядом с кроватью была приколота записка: «С добрым утром. Я на работу. Не смог будить тебя — ты так сладко спала… Р.»
Я закрыла глаза. Сейчас, кажется, от счастья можно раствориться в солнечной пыли! Неужели все это — со мной?
Снова перечитала записку — материальное свидетельство приснившегося. Взгляд задержался на букве «Р». Рюрик. Рюрик Вениаминович.
Восторг переполнял меня. «Боже, какое счастье! — подумала я. — Теперь мне никогда больше не придется ломать язык о его дурацкое имя с еще более дурацким отчеством!..»
Впрочем, не выйдет: на работе придется оставить все как есть.
Не удержавшись, я села в кровати и безудержно рассмеялась. «Людмила Прокофьевна, я решительно вас не узнаю», — начала я, но тут же махнула рукой: бесполезно. Сегодня нет никакой Людмилы Прокофьевны, директора агентства недвижимости и железной леди — только незнакомая, безумно счастливая женщина, которую — не зовут — ласково называют: «Тикки».
Не помню уже, в какой момент стали сплетаться строчки, но никогда еще я такие не писала стихов. Так, словно свою душу, вынув и отряхнув, положила на всеобщее обозрение. Было жутко и отчаянно.
Стихи написались на одном дыхании.
Сама не знаю, откуда взялась отвага — но дальше я совершила, наверное, самый смелый поступок за всю свою жизнь. Я набрала текст, выйдя «в приват», зажмурилась — и отправила его.
ЛЕДИ — БРОДЯГЕ:
Не ты ли, цепная свобода, Держала меня на плаву, Чтоб я бесконечные годы Хоть делала вид, что живу? — Чтоб билась флажком на флагштоке И птицей в сетях-силках, И листиком в водостоке, И сердцем в жестоких руках… Успей, подхвати, заклинаю, Меня из-под ног толпы. Скажи, я очень смешная, Лишенная скорлупы? Я снова умею плакать — Так плачет мир ледяной, Очнувшийся, чтобы в слякоть Оплыть, обнявшись с весной, Любить — на собственной тризне — До самой смерти — ее, Отдать ей искорку жизни — И снова в небытие. Молчи, не думай об этом, Я так сегодня смела! Холодное ты мое лето, Я вновь до тебя дожила…Я долго сидела в кресле, боясь пошевелиться. Шаг сделан, и повернуть назад невозможно.
Большего я сказать не могла — даже если бы захотела.
Вечером я получила письмо.
РЮРИК — ТИККИ:
Ты и так — смешная, родная И пугливая, будто тень. Угасает осенний день. Я любую тебя узнаю! Для чего же, едва дыша, Затаившись у самой кромки, Ты бессонно глядишь в потемки? Ты и так для меня хороша. Легче шороха шаг тревожный… Только скрипнет тихонько дверь. Что мне делать с тобой теперь, Осень, шепот мой осторожный…Закрыв глаза, я медленно, про себя, повторила: «Осень, шепот мой осторожный…» Снегов, Снегов! Я отметила, кстати, что он намеренно сместил акценты: «Рюрик — Тикки». Похоже, это намек?
«Зачем бродяге имя», да?
Я задумалась. Имя, положим, действительно дурацкое — ну и что?
«Неужели ваше имя такое страшное? — Не то слово!» Стоит ли за этим что-то серьезное? Вообще-то в детстве у мальчика с именем «Рюрик» могли быть сложности. «Потому что на улице котенка по имени Гав ожидают большие неприятности…» Интересно, каким был он в детстве?
«Рюшик»! Я фыркнула: вот уж эту форму он наверняка терпеть не может — я даже и проверять не собиралась.
Лично мне собственное имя всегда казалось страшно нелепым. С таким именем нужно быть как минимум героиней былины. Вообще же оно несуразно и неудобно в применении. За всю жизнь я встречала только одну удачную форму сокращения — это «Лада», образованная отцом от «Людочки» через «Ладочку». Пожалуй, меня устраивала «Людмила Прокофьевна».
Другое дело, что имя и не мешало мне — просто не воспринималось как свое. Я существовала отдельно, оно — отдельно. В большинстве случаев это не создавало дискомфорта.