Чтение онлайн

Взял Силлер со стола фотографию, долго разглядывает, как толстомордый эсэсовец сжимает горло еврея в очках без оправы, сидящего в кресле с колесиками. Ткнул пальцем на руки эсэсовца, улыбнулся, подмигнул, приглашая оценить остроумную шутку. Повертел, отложил и уже наслаждается очередной фотографией: раввин в молитвенном одеянии сидит на земле с поднятыми к небу руками, а рядом эсэсовец замахнулся прутом.

— Интересно, кто оказался сильнее: раввин, зовущий на помощь своего бога, или эсэсовец с прутом? — шутит Силлер.

— Интеллект и прут — не соперники! — многозначительно говорит Ландесберг.

— Это как понимать? — подозрительно взглянул Силлер на Ландесберга. «Еврею не понравились фото, — констатирует про себя, — тявкнул о превосходстве ума. Ничего, такое увидит, что забудет о своем интеллекте».

Клянет себя Ландесберг: как мог противопоставить еврейский интеллект эсэсовской дубине?.. А сколько можно терпеть унижения! После всех унижений фотографии, в конце концов, мелочь. Надо себя превозмочь, в его положении и самоунижение может быть способом выражения интеллектуального превосходства.

— Герр комендант! — Ландесберг понимающе улыбается Силлеру. — Раввин не просит помощи у бога, он просит милости у прута.

«Выкрутился!» — уже без злости, удовлетворенный своим превосходством, продолжает Силлер игру:

— А на этой фотографии как с интеллектами?

Стоят с поднятыми руками мать и ребенок, два эсэсовца направили на них автоматы. Глаза четырехлетнего мальчика выражают покорность наступающей смерти, в устремленном на сына взоре — безысходное материнское горе. Только материнское горе без мысли о собственной жизни. Неужели и эта фотография — объект комендантского остроумия?!

Фотографии сменяют друг друга: трупы евреев на виселицах, во рвах, в кучах. Сфотографированы и кандидаты в покойники: лежат рядами, лица прижаты к земле, лбы одних упираются в подметки других.

Сложил Силлер фотографии в альбомную папку, аккуратно связал концы тесемочек:

— Извините, что задержал, но прислали такой интересный альбом, что никак не мог оторваться. — Похлопал ладонью по альбому, отодвинул в сторону. — Переходим к делам, а дела наши с вами очень ответственные. По распоряжению губернатора завтра начнем штемпелевание мельдкарт евреев, работающих на предприятиях вермахта и по производству военного снаряжения.

— А остальных? — взор Ландесберга прикован к альбому: «Неужели конец?»

— Остальных? — Силлер делает паузу. — Конечно, отштемпелюем мельдкарты членов юденрата, функционеров службы порядка и, допустим, — минуту подумал, — двухсот юденратовских чиновников.

— Двести чиновников! — вырвалось у Ландесберга. — В восемнадцати отделах работает больше трех тысяч. Как же быть с остальными?

— Дорогой мой, имейте совесть! — ужасается Силлер. — Три года войны, повсюду строжайшая экономия, а вы желаете жить с такими излишествами, каких мы, немцы, не можем себе позволить. И зачем вам так много чиновников, если вдвое сократится количества жителей гетто?!

«Вдвое сократится количество жителей гетто! — в ужасе повторил про себя Ландесберг. — Конечно, вдвое, даже больше. Сам представлял Силлеру сведения о работающих на вермахт и на предприятиях военного снаряжения. Вместе с женами оказалось тридцать шесть тысяч. Значит, сорок шесть тысяч!..».

— Да, неприятная ситуация! — не беспокоит Силлера молчание Ландесберга. — Ничего не поделаешь, заканчивается война, идет генеральная чистка тылов. Право на жизнь в наступающем мирном времени, так решил фюрер, сохраняется только евреям, активно участвующим в достижении нашей победы.

— Герр штурмфюрер, раз в жизни, может, последний раз в моей жизни, давайте начистоту объяснимся.

«Никогда не называл меня небольшим эсэсовским званием, только «герр комендант», и звучало как «герр министр». Что-то в еврее сломалось, надо дать ему выговориться», — решил Силлер.

— Давайте, гepp председатель, начистоту объяснимся. Мне от вас скрывать нечего, в одной упряжке делаем общее дело, — подчеркнуто вежливо соглашается Силлер.

«Делаем общее дело!». Сегодня самодовольная физиономия Силлера вызывает у Ландесберга ненависть. Он и себя презирает. И все же не из трусости шел на бесконечные жертвы — воспринимал их как тяжелую, но необходимую сделку, без которой не будет спасения хоть избранным. А сделка ли это? Может, ему отведена роль барана, ведущего стадо на смерть? Баран или Иаков? Только не баран, нечего играть в прятки со смертью.

Сброшен груз тяжких юденратовских месяцев, с Силлером говорит остроумный, полный сарказма адвокат Ландесберг:

— Необходимость убийства пятнадцати тысяч евреев вы объяснили поражением немецких войск под Москвой. Теперь необходимость убийства сорока шести тысяч евреев вы обосновываете предстоящей победой на Волге. Где гарантия, что остальные евреи не исчезнут при окончательной немецкой победе?

«Приготовился к смерти, уже не работник! — Силлер разглядывает Ландесберга по-новому. — А жаль, с этим председателем было очень приятно работать. А дел-то осталось пустяк! Хорошо бы вернуть его в прежнее состояние. Но как? Обещать жизнь! Не поверит. Верят тому, чему хочется верить…» — Подбирая слова, Силлер говорит доверительно, чуть-чуть иронично:

— Я только штурмфюрер, и если буду давать гарантии от имени фюрера, вы мне не поверите и будете совершенно правы. Поэтому не буду давать гарантий, расскажу то, что знаю, а можно ли этому верить — решайте. Вы не глупее меня, намного хитрее, и мне далеко до вашего житейского опыта. При других обстоятельствах был бы счастлив поработать вашим стажером, но судьба распорядилась иначе. Так вот, недавно я имел честь присутствовать на выступлении генерал-губернатора Франка. Он сообщил, что город Чешского протектората Терезин специально выделен для евреев, имеющих заслуги перед рейхом. Не скрою, кто-то спросил: «Как сочетается еврейский город и цели антиеврейской политики?». Генерал-губернатор ответил: «Немецкий народ очистил себя от евреев, и цель антиеврейской политики достигнута. Но значит ли это, что евреям нет места на земном шаре? Не значит, ставить такие цели нереально и глупо. Россию мы победим, но придется сосуществовать с Соединенными Штатами, а значит и с живущими там евреями. И если мы сможем сосуществовать с врагами-евреями, то тем более должны суметь сосуществовать с евреями, помогавшими нам». Так сказал ближайший сподвижник фюрера, и если речь идет о заслугах, так считайте, что вам обеспечен билет до Терезина в самом мягком вагоне. Наверное, интересуетесь, скольким львовским евреям будут выданы билеты в Терезин? Не скажу, не знаю, сколько выделят мест для Галиции. Такова правда, это все, что могу сообщить.

Силлер выжидательно глядит на Ландесберга, безумно хочется, чтобы тот поверил. Можно обойтись и без Ландесберга, но сам себе устроил экзамен. Если этот многоопытный и хитрый еврей поверит, значит, он, Силлер, достиг высоты своей должности, откроются новые горизонты. И достиг высоты, постигая науку еврея. Рассказывая о своей адвокатской карьере, Ландесберг как-то сказал: «Один истинный факт может быть фундаментом никогда не существовавшей прекрасной постройки, увенчанной оправдательным приговором. Творец этой постройки не лгун — победитель в состязании умов». Состязание умов! На истинном факте — Терезине — он, Силлер, построил прекрасное здание. Прекрасное ли? Как оценит его председатель Ландесберг?

Ландесберг уже что-то слыхал о Терезине, видел какую-то хронику о городе, предназначенном для ценных евреев. Отнесся с недоверием, показалась мистификацией, исключали друг друга кино и жизнь львовского гетто. И вдруг снова Терезин! Мог о нем так говорить генерал-губернатор? Наверное, как-то иначе. Терезин может стать рынком торговли евреями с Соединенными Штатами. А может, там создают большой заповедник евреев для послевоенных экскурсий? Одно ясно: Терезин — реальность и кому-нибудь из евреев там сохранится жизнь. Значит, и он может получить билет на терезинский поезд. А стоит ли?