Чтение онлайн

Приятное наслаждение — и вместе с тем агония чувств. Оттого нет ощущения последовательности всплывающих в памяти событий. Только череда выхваченных из временного потока ярких образов, которые я пытаюсь удержать и сберечь, будто сокровища. Я словно прохожу по галерее картин минувшего; останавливаясь то перед одним, то перед другим полотном, я улыбаюсь либо вздыхаю — и ступаю далее. Когда я вспоминаю годы своего раннего детства, оставившие в моем сознании самый яркий след, душа наполняется солнечным светом. Всюду солнечный свет — ив невесомых пылинках, танцующих в недвижном воздухе, и. на радужных чешуйках ящерицы, что застыла на согретой солнцем стене между заскорузлых виноградных лоз. Их четкие тени отпечатались на белых камнях стены как подтверждение всеобщего торжества света.

Я снова в Эресе [27] — утопаю в зеленых волнах о чем-то шепчущего ячменя, а над головой моей синее-синее небо — такое синее, будто всосало всю синеву, какая только есть на свете. Брожу по крутым городским улочкам, что сплетают свой затейливый узор понизу от цитадели. Перегнусь через белую каменную ограду, гляну вниз — и увижу громоздящиеся друг на друга красные черепичные крыши и бурые, латаные-перелатаные паруса торговых кораблей. Суда так и скачут на гребнях волн, будто на спинах добрых коней, так и рвутся в путь — вотще! Никуда не пустят их якорные цепи. А дальше — объятый полукружьем гавани морской простор, то ярко-зеленый, то пурпурный, будто молодое виноградное вино. А то, гуляя с нянюшкой, переступаю порог одной из тех больших пекарен, где выпекают знаменитый на весь Эрес белый ячменный хлеб. В воздухе пахнет пылью, мукой и мякиной. Со двора доносится скрип жерновов, хруст размалываемого зерна и заунывные, скорбные песнопения мускулистых рабов, с ног до головы обсыпанных белой мукой. О мои икры и ступни трутся огромные упитанные коты; их мурлыканье похоже на доносящееся издалека ворчание горных львов. Но вот открылась дверца печи, в нее моментально скользнула деревянная лопата — вроде той, которой веют зерно, — и все запахи затмеваются ароматом явившихся из теплого нутра свежевыпеченных хлебов. Я с жадностью вонзаю зубы в хрустящую корочку. От надкушенного места струится пар.

Покидаю Эрес, прохожу несколько шагов по дороге вдоль моря и возвращаюсь в обнесенный стеной двор нашего дома. Меня встречают старый фонтан и высокая сосна, которая в летнюю пору становится излюбленным прибежищем для цикад; чуть поодаль в яблоневом саду наливаются соком румяные плоды. Через сад проносится горный ручей; в летние месяцы он иссыхает под палящими лучами солнца и сиротливо вьется тоненькой нитью меж белых камней. Ручей осеняют заросли тамариска, в этом месте образуется небольшой водоем, скрытый от лучей солнца; раз я видела, как, спасаясь от зноя, сюда забралось целое стадо черных и белых коз. По другую сторону ручья — наш большой виноградник; воздух над ним колышется, восходя от нагретой солнцем почвы. Мой взгляд скользит то по таинственным высям гор, поросших сосновыми рощами, то по белой пыльной дороге, уводящей вдаль, в отнюдь не воображаемый, а настоящий, большой мир.

У меня в саду прохлада и покой. Едва шуршит ветвями кипариса ветер, жужжат пчелы, занятые своими повседневными заботами, да капают капли в фонтане, мерно падая в подернутую зеленью мраморную раковину: кап… кап… кап… Поднимаю глаза к небу и вижу распростершего крылья коршуна — хищник чертит в выси круг за кругом, высматривая добычу. По ту сторону стены, точно сквозь сон, слышится крик куропатки посреди пшеничного поля, лай пастушьей собаки и позвякивание колокольчиков у коз, а то и внезапный, будто в агонии, ослиный рев. Лежу на ковре из сосновых игл — они пахнут так сладостно! — и наблюдаю, как снуют туда-сюда, кто с соломинкой, кто с семечком, блестящие черные муравьи. Тут голос матери пронзает стеклянный купол тишины, он рассыпается на мелкие осколки; я же, крохотная девчонка, испуганно вскакиваю на ноги, отряхиваю сосновые иглы со своего хитона, готовая принять самую безрассудную блажь ее непредсказуемых приказаний.

Мне понадобился большой отрезок жизни, чтобы понять, как мы с матерью ненавидим друг друга. По-моему, ее антипатия ко мне началась даже не со дня моего рождения, а с мгновения моего зачатия. Эта разорившаяся аристократка была одержима страстью повелевать другими. Она вышла замуж за моего отца в приступе политического идеализма, который иссяк едва ли не прежде, чем закончился медовый месяц. Ее взгляды на сей предмет были прямолинейны и практичны; как я теперь могу судить, отец с крайним для себя сожалением находил их жестокими. Мой отец был одержим страстью к чтению и беседам; своей главной целью в жизни он считал передел сознания благонравной аристократии мирными и законными средствами — идея, которая тогда, возможно, не казалась такой уж далекой от жизни, как она представляется теперь. Видимо, моя мать тосковала по старым добрым временам, когда Митиленой правил клан Пентилидов и по улицам рыскали шайки боевитых юнцов, втихую угощавших палками противников, едва те осмеливались высунуть свои змеиные головы. Не то чтобы она питала какую-то особую склонность непосредственно к роду Пентилидов — ее вообще трудно было чем-либо прельстить; вот разве что знатность этого рода могла произвести на нее впечатление.

При любых обстоятельствах она наверняка восприняла с тяжелым сердцем весть о взятии власти в Митилене Меланхром — человеком, поднятым на щит лавочниками и купцами, которым явно не по душе приходились косые взгляды аристократии на занятие торговлей. Это известие она встретила за много стадий [28] от Эреса, беременной мною на восьмом месяце. Уже тогда до меня, еще таившейся во чреве матери, долетали отголоски переживаемых ею бурь, хотя мне потом еще не раз о них расскажут. Похоже, она долгую часть жизни пребывала во власти иллюзии, что способна, страхом или лестью, заставить весь мир поступать так, как ей угодно. Даже будучи на сносях, она напустилась с бранью на моего отца, обвиняя его в бездействии, — разве могла она ожидать, что несколько лет спустя отец по первому зову вскочит на коня, поскачет в Митилену и своей рукой заколет ненавистного Меланхра! Этого ей показалось мало — она перенесла свой гнев на слугу, принесшего счета за месяц (уму непостижимо, какой же она была скупердяйкой, и не из бедности, а из принципа!). Увы, и на этом не кончилось — придравшись к нескольким лишним зернам перца в кушанье, она разбила о голову повара кувшин, полный воды, а за день до таинства разрешения от бремени отправилась в оливковую рощу своими руками собирать плоды, дабы показать нерадивым рабам, что они не слишком усердствуют в работе! Природа не могла оставить такую гордыню без наказания — роды оказались мучительно долгими и трудными, сломив даже железную волю моей родительницы.

Многое из этого открылось мне годы спустя из уст Праксинои, которая знала мою повивальную бабку — та перед смертью поведала ей всю историю моего появления на свет. Но едва ли стоило труда сообщать мне обо всем во всех подробностях. С меня было бы довольно рассказа о том, как моя мать, потеряв последние крохи самообладания, неумолчно кричала, будучи не в силах взять себя в руки. Одного этого с избытком хватило бы, чтобы она считала меня навсегда виноватой перед собой. За то, что я родилась не мальчишкой, а девчонкой, и притом слабенькой и тщедушной, я заслужила свои первые синяки — от материнского тела, с ожесточенной борьбой изгонявшего меня из своего чрева. Но даже это бледнеет по сравнению с тем позором, каким, по ее убеждению, она себя покрыла, будучи не в силах превозмочь боль. И тем не менее она чувствовала свою скрытую вину —1 вину, которая глодала ее изнутри, но о которой она никогда никому не проговаривалась, — за то, что я родилась такой слабенькой чернушкой (как будто она сама того пожелала, когда моя жизнь еще только затеплилась в ее утробе!). Вину за то, что ненавидела и отвергала меня. За то, в конце концов, что вообще произвела меня на свет и тем самым доказала, что она такая же, как и все, простая смертная, и притом ничуть не сильнее и не крепче, чем положено быть женщине. Но каковы бы ни были гонения с ее стороны, они не могли истребить во мне любовь к матери — доходившей порой до такого безумства, что мне и самой трудно теперь в это поверить.

…В то утро заря, окрасившая алым цветом длинные серые ленты облаков на горизонте, показалась мне зловещей. Пока я писала, снова поднялся ветер и по листьям яблонь захлестали серебряные струи ливня. Море забушевало, швыряя о скалы белые гребешки. Где же он теперь? Наверняка уже прошел Андрос [29] и Эвбею [30] . Взглянув на холодное, отороченное черным небо, таившее в себе угрозу грядущих осенних бурь, я почувствовала, что не могу отделаться от мысли об угрюмом вызове, который ему вскоре придется принять. Долгий путь круто к ветру на юг от мыса Малея [31] , через вероломные, скрывающие опасные рифы морские воды, где смертоносная буря может разыграться посреди самого тихого безмятежного дня. О Посейдон, великий владыка морей! Будь милостив к нему, даруй ему безопасное плавание и благополучный причал — вот все, чего желает его сердце.

Я упрямо (хоть это упрямство вполне объяснимо!) представляю себе отца могучим и рослым. В действительности роста он был среднего и, по всей видимости, весьма тщедушного сложения. Его пышные белокурые волосы были много длинней, чем тогда было принято; в свое время он сходил за щеголя. Пытаясь теперь живописать в памяти его портрет, я вспоминаю в первую очередь три вещи: блестящую чистоту его серых глаз, изящество и тонкость пальцев (на удивление белых у такого опаленного солнцем мужчины!) и сладостный запах его бороды, ударявший мне в нос, когда он целовал меня. Его борода пахла фиалками и еще чем-то, а вот чем еще, я так и не смогла распознать.

Он всегда очень бережно относился ко мне. Даже будучи совсем еще крохой, я могла уловить разницу в характерах его и матери. Он редко повышал голос и, насколько я знаю, никогда не терял самообладания. Напротив, во время всех этих маминых тирад, когда родительница доходила до белого каления, он неизменно становился спокойнее, рассудительнее и терпеливее, причем тем более, чем дольше продолжалась сцена. Однажды я подумала — какая это восхитительная черта характера, хотя ныне я в этом далеко не столь уверена. Его портрет, что висит перед моими глазами сейчас, когда я пишу, являет мне образ стройного молодого человека с глазами мечтателя. Но в очертании его губ есть что-то ускользающее и нерешительное; должна признаться, что не могу долго смотреть на этот портрет, не ощущая налета неловкости. Я наконец-то пришла к пониманию, что материнского начала во мне больше, чем я могла это себе представить. Теперь я хоть смутно, но различаю, что скрывалось за всеми этими бурями, вспышками раздражения и приступами неистовства. В первый раз в жизни размышления о матери вызвали во мне скорее чувство сострадания, нежели ненависти и отвержения.

Если бы Питтак был доселе жив, он мог бы столько поведать мне об этих днях. Если бы у него возникло желание. Или если бы он решил в один прекрасный день, что правда может оказаться забавнее, нежели его заковыристые пошлости и банальности с претензией на несторианскую [32] мудрость. Правда таится на дне колодца… На дне колодца… И образ колодца непрошено является в моем сознании. Глубокий широкий колодец с высокой каменной кладкой и поросшей мхом деревянной заслонкой. Его осеняет высокий платан. Рядом, неподалеку от кухни, квохчут куры в загоне, а поодаль из свалочной ямы доносится рычание псов, — очевидно, не поделили объедки. Стоит послеполуденный зной; я решительно отодвигаю заслонку и заглядываю вниз. Лучи солнца пронзили таинственные зелёные глубины, отраженный от зыбкой поверхности свет очертил контуры моей головы и плеч.