Чтение онлайн

Мальчик, которого звали Максим, внимательно разглядывал края и дно оврага, шлепая на себе комаров. Разглядеть в многолетнем бурьяне индейца он, естественно, не мог, однако всматривался так, будто что-то различал. Не отвлекаясь от процесса, он негромко сказал:

— Да, бабуль. Гуляю. С ребятами, почти. Покушал и в шапке, ага, и молоко пил. Нет-нет, один никуда, ты что.

Он развернулся и уверенно пошел через лес, продолжая разговор.

— Бабуль, а дед не прилетит?

— Дед? — удивилась Валентина, входившая во дворик. — Так он давно уже не улетает.

Валентина, в отличие от правнука, говорила не через малозаметную гарнитуру, а по обычному мобильнику, который держала у уха. В другой руке она несла пакет с продуктами.

Сорок лет прошлись по Валентине не слишком свирепо: она осталась стройной и никак не выглядела на свои семьдесят с гаком — хотя, конечно, стала куда осторожнее в движениях.

Возившийся в огородике Сабитов постарел гораздо сильнее, к тому же был обезображен очками и седой шкиперской бородой. Он выпрямился, опершись на тяпку, и сурово любовался приближением Валентины.

Та продолжала:

— Ах, тот дед, который мой сын, а не который прадед. Джентльмены не напоминают женщинам о возрасте. Максим, у него же только с двадцать первого отпуск. Еще две недели нам на это безобразие любоваться.

Она легонько дернула Сабитова за бороду. Тот с очень серьезным и страстным видом прижал Валентину к себе, констатировав:

— Абракадабра, ваше желание исполнено.

Валентина, пытаясь не хихикать, вырвалась, отмахнулась и направилась к дому, на ходу зачем-то повторив непростой элемент аэробики из древней телепередачи. Сабитов проводил ее взглядом, полным мрачного одобрения, и снова взялся за тяпку.

Дом и дворик, надо сказать, были старательно и любовно облагороженными, но вполне узнаваемыми.

Валентина бродила между кладовкой и кухней, разбирая продукты под беседу с правнуком:

— По лесу не шляйся, там колючая проволока кругом… Запретки…

Лисы… Призраки… Какие-какие. Какие…

Она запнулась, как будто потеряв нить разговора, но быстро нашлась:

— Тех, кто до Ивана Купалы в воду лезет. В воде посидишь, пневмонию схватишь… Юноша, я про этот пруд и про эту тарзанку знаю, э-э… Довольно давно. Джентльменчик ты мой. Все, к обеду чтобы как штык. Прадед без тебя есть не будет, а у него режим.

Обстановка комнаты стала богаче и модерновей, но и в ней нашлось место фотографиям, которых заметно прибавилось. Завершала разговор Валентина, любуясь самой крупной — групповым снимком семьи. Старше всех на нем были пожилые Валентина и Сабитов, самым юным — Максим, а между ними улыбались несколько мужчин и женщин.

Этот же снимок служил заставкой на штурманском экране самолета санитарной авиации, готовившегося к взлету с крохотного аэродрома в Первомайском.

Гордей влез в кабину и с веселой виноватинкой сообщил пилоту:

— Здоров, Азатыч. Обломись, пожалуйста: снова не Михайловск, а Рудное.

Похоже, сальмонеллез у геологов.

Пилот, избочившись, шарил между креслами, пыхтя:

— Опять выпал. Ща найду — и сразу взлет.

— Штош, — сказал Гордей, протягивая ему швейцарский ножик. — От винта!

— Бат-тюшки. Где теперь я его посеял?

— В гостинице, где еще. Под кофром у меня лежал — выпал, видать, когда ты одевался.

— Ой, спасибо тебе, добрый человек.

— Ты не представляешь, насколько добрый, — согласился Гордей, протягивая еще и пластиковый чехол для ножика: — На цепь посади, чтобы не убегал больше, тут ушко есть спецом для этого. Я в киоске гостиницы с утра увидел, думаю: ну реально Азатыча размер, надо брать. А там еще закрыто, так я заставил… Ты чего?

Азатыч, успевший медленно вставить ножик в чехол, подумав, вдел в ушко чехла извлеченную из кармана потрепанную веревочку и тихо засиял. Теперь в нем легко узнавался один из улыбающихся людей с коллективного снимка на экране. А в веревочке при желании можно было узнать браслет в мексиканском стиле, сплетенный сорок лет назад девочкой Райкой для мальчика Сереги.

Повзрослевший мальчик Серега сказал:

— Парадокс, однако. Батя мне вроде нож вместе с чехлом дарил. А потом чехол куда-то делся, я про него и забыл сразу. А теперь смотрю — он ведь точно такой был, прозрачненький, только бэушный вроде. А этот новый.

— Вольем старое вино в новые меха, — немного невпопад сообщил Гордей.

— Ты еще и в старом вине разбираешься? — с иронией поинтересовался Сергей Азатович.

Гордей закатил глаза, подтверждая, что так уж разбирается — не вышепчешь.

— Ни разу с понтом в Михайловске и не приземлился, — посетовал пилот, приделывая веревочку с ножиком к шлевке джинсов. — А знаешь, как охота перед мамкой и батей рисануться? Внуку давеча сболтнул, что попробую вырваться, — его как раз на лето к прадедам сослали. Батя чудит, не бреется, пока я не приеду, маманя хохочет, приезжай, говорит, полюбуешься на Хоттабыча. Это Гэндальф по-вашему. Не судьба пока, значитца.

— Радоваться надо, что не судьба, — ответил Гордей, стоически проигнорировав эйджистское и обесценивающее замечание про Гэндальфа. — Судьба нас по фиговым поводам таскает.

Семейное фото на экране сменилось пилотским интерфейсом — пилот, кивнув, защелкал кнопками и тумблерами. И пробормотал:

— Тоже верно. Во, Максиму в качестве компенсации ножик вручу. Пора.

Самолет шустро разбежался и растаял в чистом синем небе.

Его не было видно с тарзанки, на которой раскачивался над карьером Максим.

Приятели вопили, поторапливая, но он не спешил разжимать руки. Максим любовался стремительно надвигающимся небом, летящей внизу буроватой водой, краем карьера и лесом, на кромке которого мелькнула рыжая запятая.

Среди деревьев застыла лиса. Она внимательно изучала карьер. В глазах лисы отражались небо, вода, лес и движения тарзанки. И казалось, что отражения в правом и левом глазу чуть отличаются.

Лиса наблюдала за тем, как 6 июня 2027 года раскачивается на тарзанке Максим, и то ли эта же, то ли точно такая же лиса наблюдала за тем, как 6 июня 1987 года точно так же раскачивается на тарзанке Серега.

Серега радостно завопил, улетая в прудик под лай Рекса и вопли ждущих очереди Андрюхи и Миланы, Сани и Лены, Димона и Снежаны — и Райки, конечно, которая и сплела самую надежную тарзанку в мире.

Ледяная вода взорвалась, ослепила, обожгла и вытолкнула Серегу на поверхность, к небу и друзьям. Он отфыркался и захохотал.

Сереге было двенадцать, и он был абсолютно счастлив.

Он не знал и не мог знать, что станет летчиком, мужем, отцом и дедом. И уж тем более он не мог знать, что его самолет не попадет в чертову турбулентность, убивающую будущее забросом в прошлое, не застынет мертвым камнем посреди неба, не рухнет с огромной высоты в пропасть и не выбьет просеку в лесу, а сам Серега не ляжет под камнем в овраге, покой которого десятилетиями будет хранить одинокий индеец.