Чтение онлайн

С ранних лет я помню чувство ярости, когда никто меня не слушает, потому что я ребенок. Это так несправедливо. Я ненавидела быть маленькой и бессильной. Я смотрела на людей в «Детях Бога» и думала: Но все, о чем вы говорите, я бы разгадала в два счёта, если бы вы, взрослые, просто послушали, что я говорю, но меня никто не слушал. Потому что я была девочкой. Это оставило отпечаток на всю мою жизнь. Я была рождена бунтаркой – не ради факта самого протеста, а потому что, если ты можешь видеть вещи, какими они есть, определяешь источник проблемы и ее решение, почему ты не можешь исправить это? Но никто не хотел слушать меня. Они просто посадили меня за маленький детский столик. Похоже на то, что было потом в Голливуде. Просто девочка, то-то и оно.

Мои единственные друзья во время моего пребывания в Детях Божьих были мой старший брат, Нат; мой любимый ягненок, Аньелло; и старый седой фермер по имени Вонючий Фернандо. Вонючий Фернандо подозрительно относился к купанию. Его запах впору было жевать, такой он был стойкий. Мне приходилось дышать через рот, когда он был рядом. Однажды я услышала крики Вонючего Фернандо. Мой отец и некоторые другие члены церкви взяли его за руки и ноги и бросили в реку. К сущему удивлению Вонючего Фернандо его кожа не растаяла.

Вонючий Фернандо брал нас с Натом в старый сарай и показывал нам выцветшие журналы «Плейбой», кормя нас несвежими Кит-катами. Истинное наслаждение. Я задавалась вопросом о женщинах в журналах. У них не было волосатых ног, что смущало. Мне очень понравились прогорклые шоколадки. Я любила конфеты больше, чем их Бога.

Я кормила моего питомца, ягненка Аньелло, из бутылочки и помогала заботиться о нем. Мой первый питомец. Однажды вечером я откусила кусок за ужином, а худая женщина со злым лицом и прямым пробором в волосах начала смеяться. Другие присоединились, и вскоре все смеялись. Я не понимала, над чем они смеются, пока мне не объяснили, что на ужин подали Аньелло. Я сидела в ступоре, пока вокруг все смеялись. Я глотала слезы и чувствовала стену холода в сердце по отношению к этим людям, что-то, превращающееся в каменную ненависть к их чудовищным лицам. У них была особенная жестокая черта, и они любили выводить из себя молодых людей. Вот ведь любители Христа, да? С тех пор я не ем ягнятину.

Я начала злиться. Злиться на несправедливость, которая только росла. Злиться на правила, которые казались и были деспотическими. Я решила, что лучшим вариантом был поджог. И однажды мой брат решил поджечь стойла. Он тоже был в ярости. Я, конечно, тоже хотела поучаствовать, и я побежала помогать. В амбаре брат достал коробок спичек. Он начал поджигать их и бросать на кучки сена на каменном полу. Шшшух. Огонь перекинулся на стены и потолок. Соломенная крыша затрещала. Я пыталась затоптать горящие кусочки крыши, но была слишком мала, и было уже поздно. Я топала и топала, но не могла потушить пламя. Если бы я знала слово «блять», я бы его сказала. Крыша трещала все больше, и становилось жарко. Я поняла, что мы попадем в крупные неприятности, если выйдем и попадемся взрослым. Но вокруг все горело.

Мы решили бежать.

Здесь я должна рассказать об омерзительном наказании за поджог, но я его не помню. Я помню, как боялась, что нас найдут. У меня было чувство, как будто кожа слезет от страха. Вот какая получилась бы сцена из фильма:

Крепкий светловолосый мальчуган и тоненькая девочка-эльф прячутся от отца. Неожиданно две пары рук хватают их за ворот рубашки и тащат. Поворачивая на тропинку в лабиринте, дети проходят сквозь строй злобных сектантов. Сектанты тащат детей к Всеобщему судье. Всеобщий судья восседает на троне из мягкого дерева. Молодые обнаженные женщины, с тяжелыми грудями и круглозадые, на коленях, восхищенно и благоговейно глядят на опасного лидера. Лидер откидывает голову назад, глаза закрыты. Ему поклоняются. Он нашел небеса на земле. Женщины втирают масла и лосьоны в кожу вождя, их руки порхают, пока они напевают. Всеобщий судья открывает глаза и указывает на мальчика и девочку. Позор начинается.

Похоже на голливудский фильм, верно? Может быть, мы недалеко ушли. На самом деле, моя жизнь как актрисы началась в секте. Нас заставляли выходить группами и петь в местных сиротских приютах и больницах или выступать на улице. Петь песни Иисуса на улицах Рима с шляпой передо мной, попрошайничать. Когда шляпа наполнялась монетами, появлялись руки, которые их забирали. Мне давали нести пустую шляпу. Боже, спасибо. Это была моя работа, которая приносила деньги, и меня бесило, что приходилось отдавать заработок. Я видела, как гуляют обычные семьи с детьми, с мороженым и конфетами, и я думала, как они живут дома. У них есть кровать? У нас были пластиковые матрасы, и я мерзла по ночам. Девочки носили красивые платья; на мне был линялый коричневый комбинезон и сандалии. Руки и ноги пачкались, и я старалась их прятать от чистых детей. Часами мы стояли и пели эти проклятые песни, палимые солнцем, в дождь, не важно. Мне было пять или около того. Ножки так саднило от долгого стояния, но я знала, что присядешь, и быть беде.

Нам приходилось возвращаться с деньгами, иначе против семьи начинали принимать меры. Я чувствовала напряжение взрослых, когда «Системники» (так называли людей вне культа) отворачивались и не обращали внимания на нас и наши брошюры. Мало дохода значило мало еды. Неудивительно, что частенько голодали. Еда нормировалась. Если мы возвращались без достаточной суммы, еду отдавали другой семье в качестве наказания нам. Если ожидалось посещение журналистами или потенциальными членами секты, нас откармливали белым рисом, молоком и сахаром. Мы набивали живот до отказа, но я обожала такую еду, потому что хотя бы была сыта. Вдобавок мой любимый сахар.

Иногда местные СМИ приглашали осветить наши добрые дела. «Чтобы увидеть, какую великую работу мы выполняем в Детях Бога, присоединяйтесь к нам». Смотрите, мы не кучка придурковатых хиппи, какой же придурок будет так хорошо петь песни Иисуса?

Меня отправляли развлекать детей в больницах. Помню, думала: Дети, если сегодня ваш последний день на земле, простите, что мы заставляем вас слушать мое пение об Иисусе. Я тоже не хочу здесь быть. Простите.

Но хотя было неловко выступать в больнице – и может, звучит странно – я всегда знала, что буду знаменитой, даже до того как я поняла, что такое слава. Получился неизбежный вывод. Я не могу его объяснить.

Как-то в детстве меня взяли в кино. Оно оказало на меня огромное влияние. Я не знаю названия. Оно было итальянское. Исполнительница главной роли с черными, как вороново крыло, волосами играла медсестру. На ней была крахмально белая форма и небольшая белая шляпка. Она плакала и кричала в телефонной будке на своего женатого любовника-доктора, который бросил ее. Она подняла руку и тыльной стороной размазала помаду по лицу. Она рванула на груди рубашку, так что отлетели пуговицы. Оголилась грудь, она вынула помаду из сумочки и стала рисовать ей по груди, как дикая. У меня захватило дух. Это было прекрасно. Я хотела волосы и помаду, как у нее. Наконец я увидела гламур в своей юной жизни, и я знала, что он для меня. Ощущение неправильной жизни усилилось.

В какой-то момент отец нашел Брауни, старый фотоаппарат, поэтому немногочисленные фотографии моего детства выглядят суперстарыми, и они в основном черно-белые. Я наблюдала, как отец снимал предметы и людей. Потом стала играть с ним сама. Я научилась видеть вещи сквозь рамку. Смотря через плохую линзу, я чувствовала, что могу видеть больше, и все, на что я смотрю, имеет историю. Скоро я почти всегда была не в себе, смотря, снимая и запечатляя все, что происходило, обращая внимание на все: звуки, запахи, вкусы, события, людей. Только теперь я понимаю, что раннее обособление было нужно, чтобы справиться с травмой. Взгляд сквозь линзу был механизмом копирования, который я применяла в жизни. У него имелась и положительная сторона: моя любовь к фотографии и камере. Но в основном он дал мне способ поставить что-то между мной и миром, и новый угол зрения. Каждую деталь я видела сквозь линзу. Потому что ничего на самом деле не происходит, если меня уберут, а?

Также я искала спасения в книгах. Слова были моим утешением и моими спасителями, когда я была мала, и до сих пор ими остаются. Слова, разные жизни, разные века, так я выжила.

Книги продолжили мое образование на пути к актерству, потому что я залезала в шкуру любого персонажа, о котором читала. Ею могла быть крепостная, а могла и королева. Я изображала осанку, все о герое, о котором читала. Когда я дочитывала книгу, я оплакивала героя, потому что он умирал. Я серьезно относилась к книгам. Но не к книгам Детей Бога. Я не понимала, как им можно верить. Эти Письма Мо были такими… ну, глупыми. Тяжело понять, как столько людей купились на них.