Чтение онлайн

Отвечу очень коротко и схематично, без лишних деталей и уточнений, поскольку полномочий отвечать на подобные вопросы мне никто никогда не давал. Начнем…

Наш «прибалтийский» набор – 200 человек – был размещен в одной казарме. Периодически нас «фильтровали»: кого-то отчисляли по различным причинам, кого-то переводили на соседние «партизанские курсы» для последующей заброски в тыл врага, иногда присылали новичков из фронтовых частей, например коммунистов из 16-й Литовской стрелковой дивизии, но основной костяк оставался, это были люди, работавшие в органах НКВД с 1940 года, бывшие подпольщики, коммунисты и комсомольцы. Занимались мы по 12–14 часов в сутки. Нас готовили как «территориальные специальные группы НКВД для работы на освобожденных территориях» в своих республиках, для борьбы с немецкими шпионами и парашютистами, выявления секретных агентов, диверсантов, бывших карателей и полицаев, прочих пособников и изменников всех мастей и видов. И спецкурс нашей подготовки во многом отличался от обычного курса этой школы. Учитывался неизбежный «местный колорит» и будущая специфика работы. Начальство прекрасно представляло, с чем и с кем нам придется столкнуться в недалеком будущем на освобожденных советских землях. Многое пришлось узнать, увидеть и услышать впервые. Допустим, по предмету «Агентурная работа» нас учили правилам и тонкостям вербовки, по разделам: «агенты», «секретные осведомители», «сочувствующие» и так далее. Были предметы по тактике и технике ведения допроса агента, по психологии противника и многое другое. Был отдельный курс «Нахождение на территории противника», где мы изучали очень многие важные детали, но речь шла не о подготовке к длительному пребыванию в немецком тылу, не о легализации, а только о кратковременном пребывании на оккупированных территориях. Мы знали порядки в немецких частях, особенности уставного поведения немецких офицеров и солдат, все детали быта, формы, регалии и знаки, немецкое оружие и так далее. Эти лекции нам читали немцы-антифашисты, бывшие военнослужащие вермахта, перешедшие на нашу сторону. Узнали организационную структуру вермахта, гестапо, абвера, полицейского управления. Получили знания об особенностях подготовки немецких агентов. Но, например, не было курса лекций по работе с шифрами, основам криптографии.

Не учили радиоделу и другим способам и средствам связи.

Но материала и предметов для обучения и так хватало по горло. Даже объясняли, как пить, не пьянея. И еще много чего было, всяких и разных предметов и дисциплин.

Обо всем не стоит рассказывать. Готовили нас очень опытные, грамотные и толковые специалисты в своих «отраслях». Учебный процесс был очень насыщенный и требовал предельного напряжения физических и умственных сил. Тут надо принять во внимание наше слабое владение русским языком, а все занятия велись, естественно, на русском.

Но для службы в специальных группах НКГБ готовили не кабинетных «паркетных контрразведчиков», а оперативников-«волкодавов», способных в любую секунду вступить в бой и обезвредить любую разведгруппу противника или опытного агента-парашютиста.

Я понимаю, что и о деталях боевой подготовки вам много говорить не хочется. Но в общих чертах. Какую боевую подготовку проходил «спецоперативник» в Высшей школе НКВД? Знал ли он, например, диверсионное подрывное дело? Что умел, чем владел?

Повторяю, основной нажим в нашей учебе делался на агентурную и вербовочную работу, из нас не готовили «поточным методом» Николаев Кузнецовых, хотя, в принципе, с подобной работой в немецком тылу, в случае получения такого задания, справилось бы немало ребят из нашего набора. Теперь конкретно по боевой подготовке. Подрывному делу нас профессионально не обучали, мы умели обращаться с взрывчаткой и минами, но наши знания были поверхностными: взорвать мост или пустить под откос эшелон – нас на такие дела специально не тренировали, для этого существовали обычные курсы минеров-подрывников. Хотя снять простую мину или заминировать дорогу, или, скажем, лесную тропу – мы могли спокойно. Мы обучались рукопашному бою (обычные приемы боевого самбо), владению ножом, учились, как надо «бесшумно снять часового». Парашютной подготовки у нас не было, это был совсем не наш профиль. Стреляли из всех видов стрелкового оружия, даже из снайперских винтовок, но не было и в помине никаких «книжных штучек», таких как: стрельба из пистолетов с двух рук, или метание ножей, или изучение «секретных приемов» борьбы джиу-джитсу.

А вот организации засад, разведпоисков, маскировке, взятию «языков» и преодолению эшелонированной обороны противника нас обучили на «отлично».

Когда с осени 1943 года и до начала операции «Багратион» наши прибалтийские спецгруппы НКГБ использовали в интересах фронта как обычных войсковых разведчиков, то даже зубры армейской разведки удивлялись, как это у нас все гладко и толково получается.

А ведь мы, как правило, получали конкретные задания, «заказы». В качестве наглядного примера я вам приведу одну цифру. В этот период, который мы иногда называли «великое стояние под Оршей», отделение под моим командованием из 12 человек (все офицеры из «литовской» спецгруппы) взяло в плен 11 «языков»-офицеров, не потеряв в поисках в тылу врага ни одного человека. А ведь эти пленные офицеры почти все были «на заказ», сверху спускали «разнарядку», кто нужен, кого необходимо брать. И работали мы только «по офицерам», на задания ходили в немецкой форме и могли бы спокойно сойти за солдат вермахта, в случае если бы не было дотошной проверки.

Были какие-то особенности в дисциплине и поведении слушателей на курсе?

Дисциплина была железной, языки мы сильно «не распускали» и в откровенные разговоры или в обсуждение обстановки на фронте вступали только со своими верными товарищами.

Как кормили во время обучения?

Нормально кормили. Это же была Высшая школа со своими нормами и источниками снабжения, а не запасной полк где-нибудь в Чебаркуле, где «маршевики» с голоду «ноги протягивали». По праздникам выдавали 100 граммов наркомовских.

Всем курсантам полагалось табачное довольствие. Я сам лично не курил и свою полученную пайковую махорку отдавал товарищам.

Вы так и продолжали пребывать в курсантском звании во время учебы?

Нет. В январе 1943 года я стал младшим лейтенантом госбезопасности. В 1943 году это специальное звание было приравнено к армейскому званию «старший лейтенант», и я получил погоны с тремя звездочками. В 1945 году я был уже в обычном капитанском звании, поскольку специальные звания для офицеров ГБ были отменены.

Непосредственно во время обучения курсанты привлекались в качестве стажеров к работе с агентурой или для «фильтрации» в тыловых или фронтовых управлениях ГБ?

Лишний вопрос. Отвечу одним предложением. Командировки были и в сторону тыла, и к фронту, наша учеба шла с перерывами.

Когда спецгруппы ушли на фронт?

Летом 1943 года. В один из дней мы получили приказ собраться без вещей, оставив все личное имущество. Нас посадили на поезд и отправили на Гжатск. Здесь началась работа «по профилю», фронтовая практика. Дальше работали под Смоленском, дислоцируясь в местечке Кузнецово, а в сентябре перебрались в только что освобожденный Смоленск. Город был полностью разрушен, среди нескольких уцелевших городских зданий была старая тюрьма, использовавшаяся до войны НКВД, а в войну – смоленским гестапо. В тюрьме нас и разместили. Там, в Смоленске, произошел один трагический эпизод. На пятый день после взятия Смоленска на воздух взлетела железнодорожная станция, немцы оставили в здании вокзала мины, заряды замедленного действия, и от взрывов этих мин погибло свыше трехсот наших солдат и офицеров.

А какая задача стояла перед территориальными спецгруппами на белорусском направлении? Кроме работы с уже захваченными в плен немецкими пособниками, прислужниками и прочими «подозрительными элементами»?

После Смоленска «литовской» спецгруппе поручались задания следующего рода – пройти в немецкий тыл и еще до прихода наших войск из указанного командованием населенного пункта «поймать, украсть, изъять, захватить, пленить (или просто ликвидировать)», как хотите это назовите, одним словом, доставить для суда трибунала карательную верхушку местного немецкого управления – начальника полиции, немецкого районного коменданта, командиров полицейских карательных подразделений и прочую нечисть. В определенном смысле это были политические акции – не дать уйти от справедливого возмездия палачам и предателям и показать всему народу, что расплата за измену и злодеяния неминуема. Несколько раз такие задания выполнялись во взаимодействии с местными партизанами, от них мы получали информацию о точном нахождении «наших клиентов» в конкретном населенном пункте.

Такие операции были проведены в Хиславичах, Любавичах и еще в нескольких местах.

Кроме того, помимо спецопераций в немецком тылу наши группы двигались непосредственно за наступающими войсками, вылавливая предателей, не успевших убежать с немцами на запад.

Подробности проведения подобных захватов можно услышать?

Например, операция в местечке Любавичи. С помощью партизан и местных жителей мы там удачно взяли всю «тройку» – всех главарей оккупационной власти: немецкого коменданта, бургомистра и начальника местной полиции. Через два дня наши войска прошли Любавичи, и мы сообщили своему начальству об успешном завершении операции. Нам приказали остаться в местечке. А потом туда прибыл военно-полевой трибунал, во главе которого был латыш по фамилии Якоби. На базарной площади состоялся суд. Местные жители давали свидетельские показания на захваченных предателей, и особенно они ненавидели местного полицейского начальника Жарыхина. Это был настоящий палач и садист. Свидетели говорили, как он расстреливал евреев, как зверски насиловал женщин, а потом убивал и их, как выискивал скрывающихся советских активистов, «окруженцев» и евреев, а потом, избивая на ходу, гнал их ко рвам, где безжалостно добивал. Рассказали, как Жарыхин руководил карательными операциями против партизан. На заседании суда я был переводчиком при допросе двух немцев. Они, немцы, все время повторяли, что только выполняли приказы Гитлера.

И после допроса свидетелей и обвиняемых в тот же день, вечером, было оглашено обвинительное заключение и решение трибунала. Приговор был таков: смертная казнь через повешение. На закате солдаты из «трибунальского» спецвзвода быстро тут же соорудили виселицы для трех приговоренных. Подъехала открытая грузовая «трехтонка», предателей поставили на открытый помост машины, и, когда на шеи этих преступников надели петли, грузовик стал медленно отъезжать. И тут случилось неожиданное. Жарыхин был тяжелым, грузным мужиком, веревка его не выдержала и порвалась, он упал живым на землю. Председатель трибунала Якоби невнятно объявил, что по закону вторично вешать нельзя и полицай будет отправлен на 25 лет отсидки в Сибирь, в лагеря, мол, такие существуют правила. Но простой народ эти правила признавать не хотел, местные жители моментально оттолкнули нас в стороны и толпой набросились на Жарыхина. Мы не успели оглянуться, как начальник полиции уже снова висел на веревке. На сей раз веревка оказалась крепкой, а воля народа – еще крепче.