Чтение онлайн

И все же я отважно попыталась их преподнести лучшему из представителей следственных органов.

— Тот тип с автомашиной в гипсе, помните? — начала я и уточнила, что в гипсе тип, а не его авто — и побрела дальше: — Так вот, им оказался некий Выстшик, отец Эвы Марш. — Тут мне вспомнилось, как соседка Выстшиков снизу, пани Вишневская, при нашей первой встрече что-то упоминала о каких-то звуках — …который должен был находиться в Буске, вы дали мне его в списке, так он устроил себе экскурсию в столицу и притворился больным ангиной на Винни–Пуха, хотя головой за это не поручусь, ведь не знаю, как выглядит отец Эвы Марш. С ним у Дышинского состоялся очень странный разговор, и мне очень бы хотелось, чтобы вы первым делом поговорили с Дышинским, потому как у меня концы с концами не сходятся, а у вас все полномочия. С чего вдруг я примусь расспрашивать Дышинского? А Тадеуш Левковский, растяпа, конечно же не спросил, как выглядел тот субъект в Буске… А тут еще Поренч к нашим первым трупам ну прямо никак не подходит, так что я теперь уже вообще отказываюсь что-либо понимать…

Гурский выслушал все это не моргнув глазом. Только прокомментировал:

— А вот ваш последний факт, пожалуй, самый достоверный. И теперь вы раскроете передо мной целый веер ваших предположений и выводов?

Я попыталась поглубже вдохнуть, даже хлебнула глоток чаю. Придется, видно, мне вскрыть другую бочку, похоже, из этой мало что выплеснулось. Взяла себя в руки и, вспомнив, что наступление — лучший способ защиты, сурово спросила:

— А вы сами кого подозреваете, пан инспектор?

— Я не подозреваю, — не согласился с моей формулировкой полицейский. — Мне интуиция подсказывает. Следы ведут к одному убийце, точнее сказать микроследы. Но и следы тоже, причем главным образом от обуви. Ботинок он никогда не меняет.

— Должно быть, какие-то любимые и очень удобные.

— Должно быть. Две первые жертвы больше ничего нам не дали, убитый на Нарбутта сам ему открыл дверь, убийца даже не пошел дальше, на ручке двери с внутренней стороны смазанный след перчатки, он оглоушил жертву и вышел. Никто его не видел, то есть наоборот, множество людей видели сорок разбойников с дикими зверскими лицами, а шестнадцать свидетелей узнали по фотографиям разыскиваемых полицией преступников, уже давно пребывавших за решеткой. В двух последних случаях обнаружено по одному волоску — короткому, принадлежащему мужчине, причем один седой, а второй нет, но из одного источника, а это говорило бы, что у преступника волосы с проседью. Правша, физически сильный. Столько нам смогла поведать техника. А что видели краковские свидетели, вы, уважаемая пани Иоанна, знаете лучше меня.

— Но это не Мартуся! — тут же решительно заявила я. — Она своей собакой поклялась. А я верю в собак

— В собаку и я склонен поверить, — кивнул мент. — Мотив же подходит — тут как раз трудность — к очень многим лицам. В принципе один и тот же, можно сказать, профессионального плана, но у каждого убитого с некоторыми небольшими отклонениями. Да и каким образом можно предположить один и тот же мотив убийства, скажем, Вайхенманна и Поренча? И даже никакая девушка их не связывает. Ведь мы и это принимаем во внимание. А в дополнение ко всему самые подозрительные, самые правдоподобные кандидаты в убийцы имеют, как правило, отличные алиби — не подкопаешься. Можно, конечно, предположить, что некто уничтожает плохих режиссеров просто так, из любви к искусству, но, во–первых, Вайхенманн не был уж так безнадежно плох, а во–вторых, Поренч вообще никогда ничего не снимал.

— Вот почему он мне и не подходит, — согласилась я. — И кабы не собака, я бы сама заподозрила Мартусю. Но не мог бы кто-то другой просто воспользоваться представившейся возможностью?

— Ботинки одни и те же…

Мы оба помолчали, очень уж сложная попалась задача. А как передать Гурскому ту невообразимую сумятицу, что царила в моей голове? Вот, попыталась — и, боюсь, ничего не вышло. Попытка не пытка…

И я неуверенно проговорила:

— Не знаю, стоит ли толкать вас на тот путь, который подсказывает мне интуиция… и не только. Я могу себе позволить навоображать, а вот вы — нет.

— Позволяйте. И расскажите, наконец, обо всем, что знаете и какие из этого делаете выводы.

— В том-то и дело, что не очень много я знаю, а выводы делаю. И ничего не могу с собой поделать. Во всем, что мне известно, где-то в самом глубине, а вернее, на фоне всего у меня упорно маячит фигура Эвы Марш… погодите, не перебивайте, я и сама не знаю, в каком качестве маячит. Жертва? Инспирация, то есть вдохновительница? Причина? Взгляды? Точка зрения? Волею случая на этот раз я вернулась из своего заграничного турне переполненная мыслями о ней. Намеревалась перечитать ее книги, сопоставить с их экранизацией. И еще не имея понятия, где находится автор. И еще у нас не разразилась резня режиссеров… А теперь вы уже знаете, где она?

Колебалась я недолго. К черчу мои предположения, должны и факты быть.

— Знаю. Во Франции. И вот тут специально для вас набросала график… или как вы это назовете, ее алиби. Спотыкается она лишь о Поренча, зато остальное — невинно как слеза младенца. Прошу вас, возьмите. Хотя…

Я извлекла заранее составленный мной график. Оказалось, на обратной стороне очень ценные для меня записи, да и сам график составлен небрежно, а авторучка почти совсем не писала, всего не разберешь.

— Извините, давайте я лучше вам продиктую. Бумаги у меня много, вот с пишущими инструментами плоховато…

Гурский не возражал и принялся терпеливо записывать под мою диктовку информацию, полученную от Ляльки, а заодно и мои комментарии при каждом убийстве. И как-то не особенно прореагировал на мое замечание о том, что на Поренче Эва споткнулась.

Затем я вернулась к своим фактам, получившим такую нелестную характеристику специалиста. Ведь ясно же, что и меня он отнес к разряду излишне болтливых свидетелей с кучей недостоверных фактов.

— Оказывается, мерзкий папуля Эвы является крестным отцом Петра Петера, это звукорежиссер на телевидении и большой друг Миськи Каминской, сестры Ляльки, уже вам известной. А вот в роли такого же друга или любовника при Эве выступает некий Хенрик Вежбицкий, юрист, они держат это в тайне, но я честно предупредила, что одному из ментов расскажу, то есть вам, зная вашу порядочность, и даже дам вам номер его сотового телефона. У него тоже в голове смутные подозрения, с которыми он пока не в силах разобраться, но на всякий случай вытащил Эву из Польши в Европу, и в результате у меня получается, что вся эта жуткая резня, вся сумятица с убийствами режиссеров была задумана… была с самого начала направлена против Эвы Марш. К тому же идиотски глупо задумана. Для этой кампании был необходим какой-нибудь из ее заклятых врагов, тут нечего далеко ходить — Поренч. Но ведь и Поренч убит, тогда что же получается? Невозможно, чтобы кто-то был одновременно врагом и Поренча и Эвы Марш!

— Но и другом тоже не мог быть…

— Именно! А этот Петрик… я имею в виду Петра Петера, он наслушался россказней Яворчика. А Яворчика направлял Поренч, вдохновлял и науськивал. И получается, круг замкнулся, а в середине его — пустота, проклятый папуля топчется по окружности, и делайте теперь с этим, что хотите!..

Гурский задумчиво глядел в окно.

— С кем вы велели мне переговорить в Буско–Здруе? — внезапно спросил он. — С Дышинским?

— Теперь для этого не обязательно ехать в Буско–Здруй. Дышинский уже вернулся оттуда.

— А сами вы не хотите?

— Ну вы прямо как Левковский! Сговорились с ним, что ли? Нет, мне не с руки. Он не отнесется ко мне с нужной серьезностью, подумает, я собираю материал для очередного детектива. Из чувства порядочности не бросит мне на съедение незнакомого человека, а я ведь могу при этом использовать в будущей книге и самого Дышинского! Я такая! Вам же он ответит честно, без утайки, и по возможности точно передаст весь разговор с читателем. Дышинский — порядочный человек, хоть и литератор, а не какой-нибудь прохиндей. Возможно, ему не захочется вспоминать неприятный для него разговор, но, как человек с чувством гражданской ответственности, он сочтет себя не вправе увиливать и честно передаст все представителю следственных органов.

— Прекрасно. И с Петром Петером. И несомненно, также с тем любовником… как его… Хенриком Вежбицким. А с кем еще из тех, кто никак не связан с расследуемыми преступлениями и не вызывает ни малейших подозрений?

Я сразу скисла и вздрючилась.

— Ведь предупреждала же, в голове сумятица, нужно вам самому разобраться. А вы сказали, что чуете. Что это значит?

Гурский тоже тяжело вздохнул.

— Вот именно — чую что-то. Ухватить трудно, но явственно ощущаю неприятный запах. И честно вам признаюсь, что таких неясных подозрений, как ваши, у нас целая куча, никогда раньше не встречалось столько неясностей вместо неопровержимых фактов. Учитывая же наше законодательство, учитывая опыт и методы работы правоохранительных органов, с тоской думаю: даже если раскроем преступления, вряд ли кто из властей будет удовлетворен, ну, разве что другие потенциальные преступники разного калибра почувствуют себя неуютно. И то не слишком. Ни один из уважающих себя криминальных авторитетов не отколол бы такой номер — уничтожать мастеров культуры, ничего не получая взамен. Обычно в таких случаях дело заканчивается публичными ссорами и шумом на весь мир, а в целом продолжают действовать по–своему. Потому и говорю, что пока разнюхиваю что и как Должен же быть какой-то метод в этом безумии!