Чтение онлайн

– Придется выдержать борьбу, m'sieur, большую борьбу, долгую борьбу. Когда человек умен, ему вовсе не легко.

– Что такое вы говорите?

– M'sieur - умный человек и думает, что жизнь всегда будет легка. Голова медленно, печально качнулась. Маркэнд, со стаканом в руке, замер, ожидая.
– Но m'sieur теперь не так уж умен, потому что он ищет то, что умом найти невозможно... И хотя бы весь мир помогал ему, раскрываясь, точно объятия женщины, m'sieur даже не знает, как это будет трудно.

Маркэнд выпил виски до дна, палил еще стакан и тоже выпил.

– Как вы попали в официанты?

– Занятие не хуже всякого другого, m'sieur.

– Сдачи не надо, - сказал Маркэнд, вставая, и дал официанту десятидолларовый билет. Тот вежливо поклонился, словно получил двадцать пять центов.

Было уже восемь часов, когда Маркэнд вошел в столовую Дейндри, занимавших в отеле скромное и уютное помещение из двух комнат. Оба они и Элен еще сидели за столом. Ему навстречу поднялся Джадсон Дейндри, строгий худощавый джентльмен, чей каждый шаг, несмотря на хромоту, был самоутверждением. Он спокойно пожал руку зятю, ни словом не коснувшись его опоздания; упрек противоречил бы его правилам в такой же мере, как поздравление по поводу наследства. Миссис Дейндри простила его; материнская прозорливость поблескивала в ее глазах, как бы говоря, что она все понимает; ничего, если мальчик запоздал к ужину и от пего сильно пахнет виски, - ведь не каждое же воскресенье мальчик получает наследство в двести тысяч. Маркэнд выпил стакан хорошего пива, и тотчас же начались его страдания. Час, проведенный с Лоис, вино, разговор с официантом - все это взбудоражило его; теперь, только увидя Элен, он до боли захотел быть с ней вдвоем и целовать ее. Сегодня вечером ему нелегко будет попасть в тот бесстрастный сдержанный тон, которого от всех и всегда ожидали Дейндри. Нервы Маркэнда требовали действия; кровь звенела в ушах, билась в венах, настойчиво рвалась наружу. И когда он взглядывал на Элен... Значит, Лоис только воспламенила его для другой женщины? Войдя, он поцеловал ее так, как подобает мужу на людях целовать жену, но и сейчас, через стол, ощущал аромат ее волос и тела.

– Ну, Дэвид, надеюсь, вы по крайней мере голодны?
– Смеющиеся выцветшие глаза Элизабет Дейндри напоминали ирландские песни.

– Сейчас увидите!
– сказал Маркэнд. Он прекрасно ладил с матерью Элен.

Она происходила из католической ирландской семьи из Делавэра, в которой общение с богатыми протестантами (отец ее строил быстроходные суда, ходившие по семи морям) в значительной мере вытравило влияние Рима. Ей без препятствий удалось выйти замуж за немолодого удачливого адвоката из шотландских кальвинистов. Миссис Дейндри по-прежнему ходила к обедне и время от времени принимала участие в церковных делах. Ребенком Элен часто бывала с ней в церкви, хотя, по настоянию отца, училась в частной школе либерального толка. Религиозность не привилась к Элен; влияние мистера Дейндри, а более всего снисходительность, с которой он относился к вере ее матери, оказались сильнее ладана и песнопений. Элен не принадлежала к числу эстетических натур; а миссис Дейндри держали в плену пышность католических богослужений и сила традиций. Дочь рано почувствовала превосходство отца, считала его рационализм признаком этого превосходства и в семнадцать лет относилась к церкви с большей нетерпимостью, чем он сам. Но если девушка унаследовала от Джадсона Дейндри тяготение к фактам, то, с другой стороны, она была религиозна, как его предки; в сущности, гораздо религиознее, чем Элизабет Дейндри. Элен выросла в женщину с большой потребностью чувствовать и играть в жизни определенную роль, а такая потребность, как бы ее ни называли, религиозна по существу. Долго она не могла найти ей имени; теологический путь был прегражден духом времени и авторитетом агностика-отца; некая ограниченность не позволяла ей избрать путь эстетический. Подобно многим современникам, считавшим ниже своего достоинства верить в библейские чудеса, она наконец столкнулась с чудесами фактов и еще до выхода из колледжа сделалась ревностной служительницей культа Науки. Вот почему она решила стать врачом. За два года учения она узнала, насколько медицина несовершенна как наука, и это заставило ее изменить решение; она занялась биохимией, надеясь обрести Абсолютное в простейших тканях. Она познакомилась с доктором Конрадом Вестерлингом, который влюбился в нее и нашел ей скромное место в своей лаборатории, в Магнум-институте на Ист-Ривер. Там она работала, покуда не явился Маркэнд и не предложил ей выйти за него замуж.

Благодаря такой неопределенности устоев, никогда но подвергавшихся испытаниям, жизнь семейства Дейндри была приятной и легкой. Вместо духовного общения, которое, несмотря на возвышенность цели, не может быть совершенным, членов его соединяла спокойная родственная привязанность, легко выполнимый кодекс поступков и отношений. Джадсон Дейндри гордился, что не верит ни во что, кроме терпимости, милосердия и внешних приличий обломков (о чем он не подозревал) того здания первобытного христианства, которое его предки помогали строить тысячу лет назад. Если бы кто-нибудь ему сказал, что он порядочный человек лишь потому, что его прадеды поклонялись непорочной деве, он только улыбнулся бы в ответ; но не стал бы смеяться. В свою очередь миссис Дейндри, подобно многим католикам, ни во что не верила так твердо, как в силу привычки, и удовлетворилась тем, что мирно скользила по медленным водам семенной любви и условного благочестия. Элен, хотя ее родители не подозревали об этом, была более сурового склада; быть может, тут сказался атавизм. Но Маркэнду всегда был по душе их дом. Там все как-то сосуществовало, не выходя из рамок приличия: джефферсоновский деизм Джадсона Дейндри, католичество Элизабет, научные увлечения дочери, животная энергия Маркэнда... если только она не была слишком животной и слишком энергичной. Он любил отдыхать там вечерами. Но сегодня он жил, во всяком случае, испытывал потребность жить, и находиться там было для него мукой.

Элен чувствовала настроение мужа, и ей казалось, что она понимает его. Еще раньше, чем он сам, она заметила беспокойство, нараставшее в нем, как прилив.
– Он создан не для того животного образа жизни, который мы ведем, и вот, вот оно, начало конца: тревога, смутное недовольство, потом он станет искать, и потом - найдет.
– Она прошла через все это немного раньше его, как и подобало женщине, которая бессознательно утверждала свою большую зрелость и большую силу. После долгих блужданий она обрела гавань. Теперь стоя на пороге вожделенной и ослепительной истины, она дождется своего мужа, чтобы, взяв его за руку, вместе с ним войти. Элен чувствует физическое желание мужчины, бушующее в мирной тишине этой комнаты, и оно и пугает, и успокаивает ее. В эти две недели - дни перелома!
– она искусно избегала его ласк, и он, со свойственной ему своеобразной сменой длительного забытья и внезапных порывов, казалось, до сих пор не замечал непривычного лишения. Но сегодня она должна заговорить с ним первая! Она не смеет дольше откладывать. Голос более властный, чем потребность покоя, заговорил в ней сегодня утром. Но как примирить то, что она должна сказать Дэвиду, с его мужским голодом, от которого и в ней разгоралось желание, чтобы тела их в безмолвии познали друг друга?
– Значит, сегодня ночью не будет объятий. Может быть, повременить с разговором? Заговорить потом, после ласк и сладостного утомления, когда он снова будет знать, что я люблю его! Нет, это было бы оскорблением. Любовь не может возникнуть из малодушия.
– Как бы ни радовалась она его желанию, зная, что для него ее тело полная чаша и что его тело источник земной жизни для нее, она глубоко уверена, что не сможет приблизиться к нему до тех пор, пока он ее не поймет... не поймет в ней женщину, рожденную наконец и наконец доступную пониманию. Между тем, наблюдая за мужем, она видит, как ему не по себе, как беспокойно и жадно он ест, как слегка подергивается у него веко; и сегодня ей особенно нравятся его широкие плечи, его руки, такие сильные и так похожие на руки Тони. На губах ее вкус наслаждения телесной близостью с ним и слова молитвы: "Благослови меня сказать сегодня то, что я должна сказать, господи, заставь его понять... чтобы я могла возвратиться к нему снова и навсегда". Как только позволили приличия, Элен извинилась перед родителями, и они распрощались.

Неприветливая ночь наполняла улицу; в окнах невысоких домов мягко светились затененные лампы.

– Ты устал, не хочешь пройтись пешком?
– спросила Элен, но Маркэнд уже окликнул такси. Он отворил дверцу и помог ей войти с властной настойчивостью мужчины, которая испугала ее. Машина дернулась и пошла; он крепко обнял ее, просунул руки под пальто, ладонями накрыл ее груди и поцеловал в губы.

Весь дом спал вместе с детьми. В библиотеке Элен сбросила пальто и шляпу и села.

– Мне нужно поговорить с тобой, Дэв.

– Может быть, сначала устроимся поудобнее?

– Нет, мне нужно с тобой _поговорить_.

– Я не стану тревожить тебя, Элен. Есть вещи, которые нужно преодолеть прежде.

Теперь она смотрела на него с удивлением.

– Я тебя позову, - сказала она и вышла.

Маркэнд в безотчетном напряжении стал разглядывать книги. Книги Элен. Он не был любитель чтения, хоть порой ему нравились стихи или хороший рассказ. Как-то все выходило, что читать ему было некогда. Время отдыха, будь то день или больше, отнимали дети, поездки за город. В свободный час можно было побродить по улицам или приятно вздремнуть. (Он любил спать.) Зато Элен была завзятая книжница!.. Вдоль стен в безупречном порядке стояли английские поэты, эссеисты, драматурги. Гиссинг, Генри Джеймс, Тургенев, Толстой. Целая полка французов, в бумажных, изредка кожаных переплетах: Анатоль Франс, Андре Жид, Морис Баррес. Ряды психологов и ученых: Уильям Джеймс, Рибо, Ройс, Пуанкаре. На столе груды новых журналов, в которые Маркэнд и не заглядывал никогда. Тощие томики ультрасовременных поэтов, он читал их имена: Уильям В.Муди, Джон Холл Уилок, Стивен Филипс. Роман Эдит Уортон "Житие св.Терезы", книга о методе Монтессори (об этом Маркэнд кое-что слышал и отнесся с одобрением: речь шла о большей свободе для детей), красный том, не меньше тонны весом: "Психоанализ".
– Это еще что такое? Можно ли считать, что знаешь свою жену, - размышлял он, - если в ее сознании живут целые миры, чуждые мне. Да, но ведь и мой, деловой мир ей чужд. Но что такое, черт побери, этот деловой мир? Набор незамысловатых фокусов. А книги, которые безмолвно входят в твою жизнь?
– Но инстинкт подсказывал Маркэнду, что книги не имеют значения. Их многочисленные и противоречивые голоса далеки от биения жизни. Он подумал о своей встрече с Лоис, о потребности обладать Элен, томившей его теперь. Ты живешь с женщиной, ешь и спишь с ней вместе, даешь жизнь ее детям. Ты живешь с ней, год за годом пожирая ее красоту, точно пищу. Но знаешь ли ты ее? Знаешь ли самого себя? Он вдруг вспомнил об утренних отлучках Элен, подумал о физическом отчуждении ее, длившемся вот уже несколько недель. Он неподвижно стоял посреди комнаты с книгой в руке... "Дэвид!" - послышалось сверху. Он положил книгу и стал подниматься по лестнице, осторожно, словно шел по ней в первый раз и боялся оступиться.

Элен полулежала в постели, опираясь на подушки; на ней был голубой халат, чулки и домашние туфли.

– Надевай свой шлафрок и приляг тут, рядом со мной.

Он заметил, что она все обдумала заранее: относительная близость, необходимая, чтоб ему было приятно, и препятствие, чтобы заставить его слушать. Он накинул шлафрок, но не лег, а сел в ногах ее кровати.

– Мне так очень хорошо.

Она неодобрительно шевельнулась, но ничего не сказала. Потом наклонилась вперед и взяла его руку.

– Дэвид, когда ты пошутил сегодня у Динов насчет перстня кардинала, ты не знал...

– Что?
– у него пересохло в горле.

– Я шла к этому постепенно, целый год. И только в последние месяцы... помнишь, когда случилась эта история с Тони?.. это наконец свершилось. Постарайся понять. Это так серьезно, так важно для меня, для нас. Я нашла Истину. Я приняла католичество.

– Ты приняла католичество?

– Да. Ах, мне так много нужно сказать тебе, и я не знаю как. _Как_ можно сказать все это? Дэвид, Дэвид!..
– Она словно умоляла его, сжимая его руку.

Маркэнд посмотрел на ее руку, глазами скользнул от сильной кисти к локтю, к упругому плечу, к глазам, согретым скрытой от него и чуждой ему страстью. Он отнял свою руку. Да, это было серьезно; это не было "интеллектуальное убеждение", почерпнутое из книг. Если б она сказала ему, что отдалась мужчине, как ему отдалась Лоис, это было бы больное, но не имело бы такого серьезного значения: она не стала бы для пего такой далекой и невозвратимой. Весть об этом неожиданном вероломстве была губительнее, чем если б он узнал, что чужие губы касались ее груди, которую он так любил. Теперь Маркэнд понял, что он чувствовал все это время: неведомый пыл в ее теле, так хорошо знакомом. Оттого, что она любила его, отчужденность между ними казалась еще ужаснее. Она замкнулась в себе, и в первый раз он остался за пределами ее существа. Он почувствовал себя оторванным, как сухой лист, упавший на осеннюю землю.

– Элен, ты твердо решила?

– Дорогой, - она стиснула руки, - я решила твердо.

Ее глаза, целиком во власти чужой силы; ее тело, послушное чужому экстазу.
– Не моему, не нашему экстазу!

– Я человек непредубежденный, - сказал он, - но я знаю, что такое церковь. Разве ты не соглашалась со мной, когда мы касались этого, говоря о твоей матери? Я не могу понять. Это не наш мир, Элен. Он обращен к прошлому.

– Это совсем иной мир. Он вне времени. Истина в нем.

Ясность его мыслей удивила самого Маркэнда. Он никогда особенно не задумывался над всем этим. В нем основы протестантизма выветрились давно, еще до того как в Клирдене умерла его мать. Он даже не знал, верит ли он в бога. Но теперь он точно знал, что всегда ненавидел католическую церковь. Не ту пустую привычку, которой придерживалась миссис Дейндри, но истовую веру, которую он сейчас чувствовал в Элен.