Чтение онлайн

Они отходили той же дорогой, по которой вел их Павлинда, но позади домов. Богатырь Алоиз взвалил оглушенного немца на свою широкую спину, а пулемет взял Нестор. Издали доносились крики, и трассирующие пули перепуганных немцев уносились в небо, как праздничный фейерверк. Однако преследования не было и не могло быть — ведь они имели дело с тотальными солдатами. Когда же крики затихли в отдалении, Нестор присел в тени каменной стены и сказал:

— А я, товарищ начштаба, кажется, ранен.

Алоиз опустил на землю немца и связал ему руки, а Волостнов помог Нестору снять тужурку, затем рубаху. Она была вся в крови. Пуля попала в руку, но не задела кости и связок — Нестор шевелил пальцами.

— Э, пустяки! — сразу успокоился он. — А крови набежало много.

Старший лейтенант достал из сумки индивидуальный пакет и сделал перевязку. Нестор поднялся.

— Я готов.

Тут очнулся немец и стал дико озираться.

— Где я? — спросил он по-немецки.

Павлинда объяснил.

— Теперь он пойдет на своих двоих, — облегченно засмеялся Алоиз.

Павлинда, обращаясь к Мариану Хложнику, сказал:

— Велитель возьмет меня в партизаны?

— А ты упорный! Ну что ж, пошли, — согласился Волостнов. — Ты показал себя молодцом.

Штефан Такач возвратился на базу только к концу следующего дня, пришел к майору Зоричу и положил перед ним голубую книгу хозяина мастерских и обувного магазина «Кашпар и сын». По воспаленным глазам и кровавому рубцу на лице Такача Александр Пантелеймонович понял, что небесного цвета книга добыта нелегко.

Такач рассказал о ликовании словаков по случаю прихода партизан и страхе немецких солдат перед партизанами. Оправдались надежды Зорича и Франтишека Пражмы: демонстрация партизанских сил произвела большое впечатление на людей. В эти дни отряд пополнился не одним десятком патриотов. Их было много, верных сынов и дочерей Чехословакии, и партизанские посты уже привыкли к их ответу в предрассветный час:

— Патриот!

Неоценимой оказалась голубая книга Кашпара. Он был педантом, пан Кашпар, и записывал не только адреса, но и численность немецких гарнизонов и прифронтовых воинских частей. А от самого Кашпара долго нельзя было добиться ничего путного.

— Ваша ставка бита, пан Кашпар, и вы не можете этого отрицать, — говорил Александр Пантелеймонович. — Но я не понимаю одного: неужто вас, словака, человека большой воли и далеко не глупого, устраивала должность лакея в немецком доме?

У пана Кашпара покраснел лоб. Он всегда краснел, начиная с широкого и упрямого лба, затем краснело обычно бледное и слегка обрюзгшее лицо. Так он краснел в гневе. Но сейчас — Александр Пантелеймонович прекрасно разобрался в этом — кровь бросилась в голову не от гнева. Они сидели друг против друга, представители двух миров, и разделял их только грубо сколоченный стол из неструганых досок. Со стороны казалось, что они ведут дружескую беседу. Кашпар сидел, закинув ногу за ногу, а Зорич сплел на столе тонкие пальцы и ждал ответа.

— Из двух зол, пан офицер, выбирают меньшее, — криво усмехнулся Кашпар. — А с «лакеем» вы немного перегнули… — Он был уязвлен. — И это могут подтвердить люди, работавшие у меня, — заключил Кашпар.

— Что ж, можно спросить и людей, — согласился командир отряда и приказал ввести в землянку Любомира Павлинду.

Зорич усадил обувщика против его недавнего хозяина.

— Ваш рабочий? — спросил Зорич.

Кашпар молча кивнул, пристально всматриваясь в бледное лицо парня. Его появление в партизанской землянке явно было неожиданным.

— Судруг Павлинда, — сказал командир отряда, — вот пан Кашпар уверяет нас, что он относился к своим рабочим, как отец родной, и больше всего на свете любил Словакию. Что можете сказать вы по этому поводу?

Молодой обувщик удивленно переводил взгляд с командира отряда на пана Кашпара.

— Не отцом он нам был, а отчимом, да еще злым отчимом, — наконец сказал Павлинда.
–

Жизни от него не было! — все более распаляясь, продолжал обувщик. И, повернув свое пылающее гневом лицо к бывшему хозяину, Любомир со злорадным удовлетворением спрашивал: — А помните, пан Кашпар, как вы натравливали нас, своих рабочих, на патриотов, поднимавших голос против гитлеровцев? «Теперь наша дорогая родина спасена! — говорили вы, когда немцы вторглись в Словакию. — Кто, — говорили вы, — не в нашей гвардии, не гардист, значит тот коммунист — враг свободной Словакии».

— А коммунисты есть у вас? — спросил Александр Пантелеймонович.

— Ясное дело, есть. Кто же другой разбрасывает по ночам листовки и призывает бить гардистов?

— И вы бьете?

— Побьешь их, как же! — сверкнул глазами Павлинда. — У них, у черных воронов, пистолеты и автоматы, а что у нас? Одна чахотка. Отец мой, пан велитель, нажил в мастерских этого нашего «отца» туберкулез, но работал до самой смерти. «Что поделаешь, — говорил он, — семья есть хочет». Да еще скрывал свою болезнь, а то «отец родной» мог бы вышвырнуть его с работы в два счета. «У меня не богадельня», — не раз говорил нам пан Кашпар.

Александр Пантелеймонович слушал, подперев голову рукой, и перед его мысленным взором возникали картины его детства — паренька из рабочей семьи. «Семья есть хочет…» Кажется, с этими же словами обратился дед к владельцу завода, когда лишился на работе пальца. «Господин хозяин, прошу бога и вашей милости, не откажите в работе, — просил дед, — дома жена, дети малые. Семья есть хочет…» Да, да, он говорил о своей жизни точно теми же словами, что и обувщик — отец Павлинды. Но дед напрасно унижался.

«Дикий ты народ, — ответил хозяин, услышав о боге, жене и детях. — Очень сожалею, но заводу не нужны калеки. Нам требуются парни с десятью пальцами, а у тебя девять, — и приказал мастеру: — Выдать за палец две четвертные».

Впервые эту дедову историю он услышал от отца. Сашке шел тогда десятый год, он был пионером. Но до сих пор Александр Пантелеймонович помнит, как взбунтовалась его юная душа, как сжал он кулаки и спросил с горящими глазами:

«Батько, а где теперь этот хозяин?»*****

«Там, где все фабриканты и помещики, — ответил Пантелеймон Лукьянович и выразительно взмахнул сильными руками, как дворник дядя Федя, когда подметает улицу.

Вторично Александр Пантелеймонович вспомнил эту историю с дедом, когда был уже комсомольцем и пришел на тот завод, где работал дед, но уже не было ни «господина хозяина», ни тяжкой работы каталя. Этим заводом гордилась вся страна, он был известен на весь мир своей совершенной техникой, и Александр Зорич с трепетным волнением думал о том, как ему повезло в жизни, что он будет работать на таком замечательном заводе.