Чтение онлайн

Гагаринская скорость достижения Вселенной снова пришла мне на ум, когда я шел в школу. Нес я свой Титаник и думал, что скоро увижу Снежану Видович. Когда мы выставили свои работы на столах, я, волнуясь, объяснил учительнице:

– Будь у меня еще день, Титаник получился бы лучше.

Славица Ремац нежно дернула меня за ухо и сказала:

– Вот, парень, ведь можешь же, если захочешь. Передай Сене, что получилось. Проснулся в тебе интерес.

Снежана на перемене зашла в наш класс. Посмотрела на работы и приободрила меня:

– Твоя работа просто чудесная. Остальные по сравнению с ней - чушь собачья!

В школе я получил пятерку.

Я бежал вниз по крутой улице, спускающейся от школы к дому. На самом деле, это была необычная улица. Называлась она Горушей, и посреди нее были ступеньки. Район, где я жил, был очень характерным для Сараева. Улицы там возникали на месте крутых спусков и водостоков. Все они были узкими и скатывались вниз к Титовой улице. С гордостью держал я в руках перед собой полутораметровый макет. Полученная пятерка и этот мой Титаник вызвали во мне то, что взрослые называют человеческой гордостью, настроение было праздничное, и впервые никто не должен был говорить мне, что надо держать голову высоко, не горбиться, в общем, все, чем так надоедали мне каждый день. В Сараево люди чаще всего ходят по улицам сутулясь, потому что им все время то слишком холодно, то жарко. Выглядят так, будто метеорологическая ситуация пригибает их к земле. Я и сам из-за холода все время старался съежиться, чтобы стать меньше и не так мерзнуть, а во время жары тащился по Горуше и другим улицам еле-еле, будто мышь. Думаю, что из-за этого стеснения позвоночника, а также из-за чего-то другого, мне не доступного, люди в Сараево часто обращаются друг к другу: - Ты, мышь.

Вприпрыжку бежал я нахоженной дорогой домой, совершенно уверенный в том, что Юрий Гагарин в вопросах быстрого пересечения пространства по сравнению со мной просто дилетант. Влюбленный в Снежану Видович, гордый своим Титаником, хотел я быстрей попасть домой и порадовать маму. Ведь папа был в командировке.

Иногда я останавливался перевести дыхание. Титаник в моих руках выглядел так, будто он больше меня. Пол-метра в ширину, почти столько же в высоту. Увидел я маму, вешающую простыни на веревку между окном и акацией. Она снимала с веревки сухое белье, а мокрое вывешивала, чтоб оно успевало всохнуть к ее возвращению с работы. Работала она бухгалтером на Строительном факультете, и когда кто-нибудь спрашивал ее:

– Как дела?
– всегда отвечала: - Нормально, доконает меня эта работа.

Помахал я ей рукой, но она меня не заметила. Закрывали меня от нее простыни, раздуваемые ветром, будто паруса, влекущие невидимый парусник, на котором плыли мы все.

Спрыгнул я со ступенек, и напрямки, еще быстрее, побежал вниз по склону. Как-то упустил я из виду, что гордость и высоко поднятая голова плохо вяжутся с наклонной местностью. Зацепился я ногой за какой-то камень, и, падая, повернулся, чтобы упасть на правую руку, а в левой держал Титаник. Заорал я от боли в суставе правой руки, и сквозь паруса, получившиеся из отцовой рубахи, увидел небо. Тогда впервые в жизни я сказал:

– Черт бы драл это небо!!!

Те сто метров вниз по склону представляли собой длиннейший и тяжелейший путь, с которым мне надо было справиться.

Я плакал и стонал от боли и напряжения. Титаник стал тяжелее настоящего корабля, потому что море было сильней моей левой руки. Во рту я чувствовал вкус глины, размоченной моими слезами; будто поцеловал землю, на самом же деле я говорил:

– Черт бы драл эту землю.

Соседка Велинка пила кофе на балконе третьего этажа, увидела меня и крикнула маме:

– У тебя там ребенок плачет, весь скрюченный от боли, ползет и держит в руке какую-то деревяшку, высоко над головой!

Когда подошла мама, я заплакал еще сильней. Она отряхивала мою распухшую руку, а я спросил ее:

– С ним все в порядке?

– С кем?

– С Титаником?

– Все хорошо, сынок, не беспокойся, все будет в порядке.

Пока меня вели в больницу, мама несла Титаник так же, как и я. Торжественно, несмотря на то, что волновалась из-за моей руки. Даже с доктором, установившим перелом сустава, разговаривала, крепко держа Титаник в руках. Ассистент наложил на руку гипс, и мама отвела меня домой. Боль в руке никак не проходила, но мне было не жаль. Ведь теперь не надо было идти в школу.

Учительница передала мне, что я не должен пропустить ни одной домашней работы. Снежана писала эти задания со мной вместе, и мне уже не хотелось, чтобы рука побыстрей срослась, особенно когда Снежана доставала вязальную спицу, засовывала ее под гипс и чесала там, где чесалось.

Договорились мы, что я буду диктовать задание, а Снежана записывать. Смотрел я и думал, ну почему у меня не сломаны и вторая рука, и обе ноги, тогда Снежана всегда писала бы мои задания. Никогда раньше, и позже тоже, мой почерк не был таким красивым.

Отец снова вернулся из командировки. Он очень огорчился из-за моей сломанной руки. Поцеловал меня и обещал, что сводит в Илиджу, купаться в бассейне, когда придет время. Знал он, что это меня порадует, потому что именно из-за этого бассейна я разок получил от него по шее.

Перед дневным сном, на кухонной тахте, отец детально рассмотрел макет Титаника. В сомнении покачивал головой, заглядывал внутрь Титаника, и сказал мне:

– Отличная работа, только, кажется, корпус тяжеловат. Смотри, поосторожней с ним! Не знаю, выдержит ли клей. Так и во всем нашем социалистическом строительстве...

В день, когда я снял гипс и почувствовал, что моя рука стала невесомой, отец вернулся поздно ночью, в хорошем настроении и верный старой привычке приводить в таком состоянии домой пьяных друзей. Я закрыл глаза и притворился, что сплю. Отец пошел в комнату и разбудил маму:

– Вставай, Сенка, сегодня вечером Насер перешел с русской стороны на американскую!

Мама встала и повела себя так, будто возле нее стоит бочонок белого вина, а не муж. Была она к нему строга. Не принимала во внимание тревогу маленького человека за большую историю. Старалась оставить меня вне магистрального исторического пути:

– Не ори, дурень! Ребенка разбудишь, ему завтра рано в школу!

Его друг с козлиной бородкой сел на табурет, возле моего корабля и зажмуренных глаз, и каждое отцово слово сопровождал вопросом:

– Хорошо, а ты что предлагаешь?

– Ничего ты не понимаешь, - говорил отец.

Мама говорила отцу:

– Неужто везде должна быть эта твоя политика, что, мир без нее пропадет, что ли?

Отец говорил:

– Считаю, что серьезно нарушено равновесие в мире, дай мне выпить.

– Убирайтесь вон оба, разбудите ребенка.

– Что ты предлагаешь?
– спрашивал моего отца человек с козлиной бородкой, и он сказал:

– Предлагаю, раз мы не можем поменять мир, надо поменять кафану [4]

– Пошли вон отсюда!
– шептала мама, которую обидело, что отец сравнил наш дом с кафаной.