Чтение онлайн

И вот тут, Эмир, не было никаких дедовых братьев, не было и пистолета, о котором ты говоришь. У деда дома и рогатки детской не было, что подтверждает то, что склонностью к оружию он не обладал, да и не стал бы он грозить пистолетом сестре и старой бабке.

В Вакуфе родился в 1920-м году Акиф, а в 1924-м - и я. Деда как государственного служащего послали в Бугойно, где родилась Сенка. Там мы жили до 1939-го, когда деда перевели в Прозор. Брат Акиф учился в Баньей Луке, закончил торговую академию, и, когда в 44-м он получил работу в Сараево, мы все тоже туда переехали, потому что в Сараево безопасней. Остальное ты знаешь. Дорогой Эмир! Не стала бы я тебе всего этого писать, если бы ты сам не затронул эту тему. Если Сенка чувствует себя плохо, порви это письмо, чтобы лишний раз ее не волновать, я просто хотела, чтобы ты все это прочитал, потому что это касается твоих Дедушки и Бабушки.

Кланяюсь всем вашим, с любовью, Иза»

Любовь моей тетки Изы к родителям, которую она выразила, написав Дедушка и Бабушка с большой буквы, столь же трогательна, сколь и ее приверженность достоверному изложению событий. Любопытна эта с трудом различаемая граница между тем, что происходило в действительности и тем, чего не было. И все же история об умыкании нашей мамули не порождение моей фантазии. Именно в таком виде услышал я ее в детстве от деда, пока больная мамуля разогревала пирог. Рассказал ли он эту историю именно так, чтобы развеселить больную жену и меня, не знаю. Сама она тоже слушала дедов рассказ, в который были привнесены элементы кино, пистолеты и прочий реквизит. Единственное, что остается мне после теткиного письма думать, это что той загадочной маминой улыбкой и взглядами, посылаемыми ей деду, она хотела сказать, что помнит как было на самом деле, но рада тому, что дедова версия их свадьбы забавляет ее внука.

После смерти их брата Акифа пришел черед сестрам Сенке и Изе обсуждать свои похороны и смерть. Тетка Иза не хотела, чтобы ее похороны ударили по дочкам Аиде и Сабине и опустошили их скудный семейный бюджет. Дядя Акиф был похоронен на семейном участке кладбища в Барах, и Иза предлагала выкопать его оттуда и устроить на этом месте семейный склеп. Так она смогла бы помочь своим детям сэкономить расходы на похороны, распределив их на всех членов семьи. Дуня Нуманкадич сразу же воспротивилась:

– Не надо тревожить моего мертвого отца и выкапывать его из могилы, что еще за ерунда.

Все эти события, вместе с пониманием, что однажды смерть придет и к тетке Изе и заберет причитающееся, сильно ее угнетали. Чтобы помочь сестре и поправить ее финансовое положение, Сенка незадолго до войны отдала ей всю свою заработанную на Строительном факультете пенсию. Как ни была она благодарна за это, Иза все же не смогла удержаться и не заметить:

– Тебя твой Эмир похоронит в золотом ковчеге, а что смогут мои бедные дети?

– Да перестань уже, Иза, похоронят как смогут, давай лучше о чем поинтересней поговорим!

– У меня, Сенка, паника - не могу ночью спать, боюсь червей!

– Каких червей, сестра?
– спрашивала ее Сенка.

– Ведь похоронят меня по мусульманскому обряду, потому что это дешевле! Какая разница, пусть так, но я, Сенка, никак не могу ночью заснуть, как представлю себе, что меня замотают в одну только простыню и потом станут есть черви.

В тысячу девятьсот девяносто шестом, в самом конце войны, так и произошло: тетка Иза умерла и ее похоронили именно так, как ей при жизни не хотелось. Ее дети сделали это не вопреки ей, просто это было частью мусульманской веры, обретенной ими во время войны.

В отличие от большинства членов моей семьи, которые были такими домоседами, что осколки попадали в них прямо в кровати, до меня ни одна пуля долететь не могла.

Я постоянно мотался между Нью-Йорком и Парижем, последний семестр обучал студентов в Колумбийском университете и готовил с Душко Ковачевичем „Андерграунд”. Майя в эти непростые времена боролась за поддержание семьи как волчица. Сумела даже сдать на права, хотя ранее не подавала никаких признаков наклонности к вождению. Получилось у нее справиться с отцовским смятением и страхом официальности, из-за которых тот так и остался без прав. Растила она детей, возила Дуню и Стрибора в школу, а Сенку на терапию. Я же понял, что единственный способ противостоять войне для меня это продолжить собственную борьбу. А собственная борьба, в моем случае, означала съемки фильма. В который уже раз подумал я об Андриче. Ведь он тоже избежал участия в войне, но самые лучшие вещи написал именно во время Второй мировой.

Для страховых компаний и «film finance» я после скандала с «Arizona Dream» стал одиозной фигурой, а без них невозможны были никакие новые проекты. Это означало, что нужно найти богатого продюсера, такого, чтобы не заставлял залезать в банковские кредиты. Из-за моих побегов со съемочной площадки и значительного перерасхода бюджета в мире кино все уже были уверены, что я на закате своей карьеры. И тогда, как много раз в моей жизни, произошел счастливый поворот событий, или, как сейчас говорят - бинго! Мне позвонил французский строительный магнат Буиг. Этот богатый человек уже однажды, когда мы жили в Нью-Йорке, посылал нам Пьера Эдельмана, парижского красавчика, чтобы сообщить, что этот богатейший из французов хотел бы финансировать мой фильм. Смотрел он, по его словам, с женой «Время цыган» и плакал. «Когда вспомню, как нелегко было снимать этот фильм, мне и самому хочется расплакаться», сказал я старому Буигу в его доме недалеко от президентского дворца в Париже. А Эдельман несколько раз повторил фразу, очень необычно в наши времена звучащую:

– Теперь ты сам все видел и слышал, старик не шутит, снимай что хочешь и сколько хочешь. Он богатый, все у него есть, но хочется еще и «Пальмы» и славы Каннского победителя.

Когда через шесть лет Буиг умер, по телевизору не говорили о его богатстве, никто не сказал, сколько у него там на счету денег. И это мне понравилось. Они сказали:

– Скончался человек, который, помимо прочего, построил атомный реактор в Иране, а дома у него на полке стоит «Золотая Пальма».

Паруса «Андерграунда» наполняли военные ветра. Эхо той войны ежедневно долетало до меня. После открытого перелома души, вирус этого несчастья проник в мое сердце. Главную роль в той войне играли телевизионные программы, подсовывавшие ложь вместо истины. Безудержно ширилась пропасть между реальностью и фикцией, правдой и ложью! Лгали все! Американцы, англичане, немцы, сербы, мусульмане! Через пять дней после начала войны телеканалы быстрей пули из калашникова распространяли новости о двухстах пятидесяти тысячах погибших. Похоже, что кто-то запланировал именно такое количество жертв, а потом делал все, чтобы его достичь. Таких результатов не могла добиться даже гитлеровская Германия. Было это временем расцвета пропаганды.

Опыт жизни при Тито и, в особенности, после его смерти, требовал воплощения в кино. Ведь Иво Андрич тоже лучшие свои произведения создал во время войны, нескромно думал я, хотя, конечно, причиной тому была не только война, беснующаяся перед глазами, разбивая иллюзии. Этот фильм назывался «Андерграунд» и был не титовой биографией, но мощнейшей картиной нашей трагической судьбы. Адресован он был тем, кто верит телевидению, другими словами, это был фильм о пропаганде.