Чтение онлайн

Манасэ кивнул:

— Если взглянуть с этой стороны, вы, пожалуй, правы. Я постарался найти и прочитать все, что написано было о придворной жизни той эпохи, и, знаете, как-то снова и снова возвращаюсь к «Повести о Гэндзи». Несомненно, если и могла существовать гениальная женщина, то это, конечно, госпожа Мурасаки. Странно только, что подобное определение даете ей именно вы.

Кадзэ промолчал.

Манасэ свернул свиток и сменил тему:

— Вы, очевидно, еще и большой поклонник театра но?

— Был некогда, в молодости. Однако и не сказать сразу, сколько лет прошло с тех пор, как мне в последний раз удалось посмотреть какую-нибудь пьесу но. Именно поэтому я испытал столь невыразимое удовольствие, наблюдая давеча за вами.

— Как же удалось вам столь легко догадаться, что тем актером был я?

— Исполнителю пьес но надлежит двигаться плавно и грациозно. Походка у него особенная, ни с кем не спутаешь. Пока вы изволили репетировать танец из «Додзедзи», я довольно долго за вами наблюдал. Вы вошли в зал суда — и что же? Я увидел ту же самую походку!

Манасэ снова зазвенел смехом:

— Узнавать человека по походке? Весьма полезное, должно быть, умение!

— На поле боя — несомненно, и даже очень. Видишь кого-то издали — и сразу же понимаешь, кто он таков.

— Но однако, разве не проще понять это, всего лишь взглянув на герб у него на шлеме?

— Увы, не всегда. Человек может надеть и чужой шлем. И герб на нем далеко не всегда соответствует имени воина, носящего этот шлем. На войне это и вовсе обычная уловка — кто-нибудь из воинов надевает шлем военачальника, дабы обмануть и запутать врага.

— Возможно. Но генерала Иваки Садатаку мне, представьте себе, удалось распознать именно по гербу на шлеме. Согласитесь, я был бы круглым идиотом, если бы, убив не того человека, преспокойно поднес его голову благородному господину Токугаве!

Трудновато было Кадзэ представить себе этого разряженного красавчика убивающим прославленного генерала Иваки, но факты — вещь упрямая. Коли сидят ныне они в этом замке, значит, так оно и было. Наградили же за что-то Манасэ провинцией?!

— И кто ж, по-вашему, удивился бы сильнее, случись все же такое? — не удержался Кадзэ. — Господин Токугава или человек, потерявший голову лишь потому, что надел на нее чужой шлем?

Манасэ так и раскатился очередным звонким, кокетливым смешком:

— А у вас, дорогой мой, злой язычок! Право, вы мне нравитесь. Здесь, в болоте этом глухом, такая смертная скука… Мечтаешь о свежем ветре — или хоть о ком-нибудь, носящем его имя.

Кадзэ невозмутимо склонил голову.

— Смею ли я спросить вас об обстоятельствах, при которых вам довелось повергнуть генерала Иваки?

— То было во время битвы при Секигахаре, — начал Манасэ скучающим тоном человека, в сотый раз пересказывающего одну и ту же историю. — Удивительная то была битва — при Секигахаре… Двести тысяч воинов в ней участвовали. Еще утром силы противников благородного господина Токугавы далеко превосходили числом его сторонников. Но как выяснилось, ему удалось достигнуть секретного соглашения о мире и взаимопомощи со многими князьями, которые, как полагали все, должны были выступить против него. В условленное время этим князьям предстояло повернуть свои силы против прежних своих союзников и открыто перейти на сторону Токугавы! К тому же благородному господину Токугаве удалось убедить еще немало князей сохранить нейтралитет и вообще уклониться от участия в сражении. Но все равно — ужасная была битва, вот уж верно — не на жизнь, а на смерть. И исход ее оставался неясным, пока военачальники, втайне преданные Токугаве, не исполнили условия соглашения… Ближе к концу битвы генерал Иваки оторвался от своих телохранителей. И когда он остался один, мне удалось подобраться к нему вплотную и победить в честном бою! — Манасэ изящно всплеснул руками. — Поверьте, то, что я убил его, — чистое везение. Генерал был уже старик, однако мечом владел изумительно.

— Генерал оторвался от своих телохранителей?!

— Именно так. И эти телохранители пришли в ужас, узнав, каковы оказались последствия их нерасторопности. Сколь мне известно, все они прямо на поле боя совершили сэппуку, дабы смертью искупить свою недостаточную верность.

— Первый раз в жизни слышу о генерале, оторвавшемся от своих телохранителей.

— Ну, я уже говорил вам — битва при Секигахаре была весьма удивительным сражением. Войска сражались то на одной стороне, то на другой. Сразу и не разобрать, кто в данный момент с кем бьется. Те, кто на заре считались смертельными врагами, к полудню уже стали союзниками!

— Да. Я знаю.

— А вы сами сражались при Секигахаре?

Кадзэ расхохотался:

— Увы! Мне не посчастливилось поучаствовать в этой легендарной битве! Секигахара изменила судьбу Японии. Войска, поддерживавшие благородных вдову и наследника последнего нашего Тайке, потерпели поражение. И вот теперь госпожа вдова и маленький сын Тайке пребывают в заточении в Осакском замке, а благородный господин Токугава стал истинным правителем нашей страны. Ходят слухи, что очень скоро он провозгласит себя сёгуном, — стало быть, вы, верно, получили эту провинцию в дар не от кого-нибудь, а от будущего сёгуна! А кто перед вами? Простой ронин. И сказать по чести, ронин этот испытывает нечто вроде зависти к вам — человеку, которому удалось не только блестяще проявить себя в битве, но и заслужить в награду целую провинцию!

Манасэ капризно скривил полные губы.

— Да уж, целую провинцию! Жалкую дыру с доходом в сто пятьдесят коку, неизмеримо удаленную от всего, что мне мило и дорого в этой жизни, хотели вы сказать?

Говоря чисто теоретически, если бы новое правительство Токугава отдало подобный приказ, Манасэ смог бы предоставить под его знамена не так уж мало воинов, но на практике от него потребовалось бы привести с собой лишь незначительную часть этого условного числа. Провинция, и верно, с воробьиный носок, — какое уж тут сравнение с другими, с доходами в пятьдесят, а то и в сто тысяч коку! Теми, впрочем, управляют даймё настоящие, древних родов, — а Токугава издавна почитался человеком прижимистым.

— Не будет ли дерзостью с моей стороны полюбопытствовать, откуда вы родом, где выросли? — спросил Кадзэ.

— Ах, я приехал из Исэ, — вздохнул Манасэ о древней провинции у самых берегов Японского моря. — Сердце мое изнывает от тоски по неумолчному плеску волн залива Исэ и аромату свежего морского ветра! Там человек ощущает, что близок к богам. Сам его величество император приезжает в Исэ, чтоб совершить паломничество в Великие святилища и испросить совета у обитающих там всемогущих Аматэрасу-о-миками и Тоеуке-но-о-миками [13] !

— Правда ли, что святилища эти выстроены сплошь из неокрашенного дерева кипариса «хиното»?

— Правда. Истинно так!

— Может быть, вам случалось присутствовать и на священной церемонии «сэнгу-сики»?

— Случалось. Правда, я тогда был еще мальчишкой. Ведь церемония эта проводится лишь раз в двадцать лет, но уж зато и паломники, чтоб присутствовать на ней, съезжаются со всей Японии.

— Неужто во время этого обряда все храмовые строения и вправду разрушают, а потом строят новые?

— Представьте себе, да! А паломники и местные жители сохраняют на удачу щепки, оставшиеся после разрушения старых святилищ. О, сколь велико счастье хранить у себя даже крошечную частичку священного храма!

— Вы, верно, очень тоскуете по родным местам…

К своему изумлению, Кадзэ увидел, как темные глаза князя наполнились неподдельными слезами.

— О, как вы правы! — выдохнул Манасэ. — Сельская жизнь предлагает не много развлечений…

В молчании Кадзэ ожидал, пока его собеседник снова овладеет собой.