Чтение онлайн

Из леса донеслись голоса. Похоже, спорили двое. И чем ближе к месту засады, тем горячее спорили, вот-вот за грудки друг друга схватят.

— Но он слинял! Смылся!

— И что с того? Уговор есть уговор!

— Я тебе ни за что платить не намерен!

— Послушайте, послушайте! Я свою часть сделки выполнил, а вы извольте заплатить!

— Ни хрена я тебе, гаду, не дам!

— Но мы договорились! Уговор есть уговор!

— Да с какого перепою мне тебе…

— А дальнейших услуг от меня небось хотите?

— Чтоб тебе сдохнуть… ладно, плачу половину.

— Ну уж нет. Все целиком!

— Половину — и спасибо скажи!

— Две трети!

— Ладно. Подавись.

— Ну вот и чудненько!

Из лесу мячиком выкатился Нагато. Остановился. Следом за ним этак неторопливо вышел огромный человек — могучие руки, изрядное брюхо, а плечи и грудь — сплошь в многоцветье разбойничьих татуировок. На ходу он отвязывал кошель, сбоку подвешенный к тесьме набедренной повязки, составлявшей все его одеяние. Нагато все еще держал в руках лук и стрелы, полуголый его спутник был вооружен копьем. Остановившись, татуированный вонзил копье в землю. Расстегнул кошель. И принялся отсчитывать в подставленные ладони Нагато золотые монеты, весело позванивавшие друг о друга.

Понятно. Значит, предатель — все-таки судья. Что и следовало ожидать. Кадзэ не был ни оскорблен, ни даже удивлен. В нынешние скорбные времена доверять и брату-то родному нельзя, а уж такому ничтожеству, как Нагато, пожалуй, и круглый дурак бы доверяться не стал. Но вот на что и верно отвратительно, невозможно смотреть было, — так это на позор самурая, ведущего себя подобно жадному торговцу. Как он вокруг этого простолюдина-бандита бегал, как деньги его грязные обнюхивал — ровно пес дворовый вокруг сучки течной носился!

Наконец деньги перешли из бандитского кошеля в судейские руки. Татуированный сказал хрипловато:

— Ладно, пойду я. Надо парней моих сыскать. Коли не скажу им бросить это дело — они ж за самураем тем проклятым, шлюхиным сыном, всю ночь гоняться будут. А не хватит ума гаду убраться отсюда подобру-поздорову — что ж, не нынче, так завтра его прижмем.

Сказал, развернулся и пошел, не оглядываясь, прочь — через лес, в направлении бамбуковых зарослей.

Судья постоял немного, провожая вольного молодца взглядом. Потом снова тщательно пересчитал полученные монеты. Вынул из рукава тряпицу, аккуратно завернул в нее деньги и засунул за пояс, аккурат рядом с рукоятями двух самурайских мечей. Подошел к дереву, на корень коего несколько часов назад присел передохнуть Кадзэ, и принялся вытаскивать застрявшую в стволе стрелу. Та засела глубоко, — запросто не вытянешь. Особой сноровки у господина судьи не наблюдалось, кончилось, короче, тем, что Кадзэ услышал громкий треск — переломилась стрела надвое.

— Чтоб тебя демоны взяли, проклятая! — бросил толстяк с сердцем. Швырнул обломленное древко наземь и тоже ушел в лес, оставив Кадзэ в долгожданном одиночестве.

Кадзэ, коего терпением боги не обидели, подождал немного — ну как еще гостей незваных принесет? И лишь потом направился к дереву. Сначала увидел в траве флягу из-под воды, которую уронил, откатываясь от стрелы. Флягу поднял. Он ведь ее в доме Дзиро позаимствовал, надобно будет вернуть угольщику. А после отломленное древко, брошенное судьей, в руки взял и долго, задумчиво его разглядывал.

На следующий день Кадзэ первым делом в зал суда отправился — навестить беднягу Дзиро, все так же томившегося в клетке. Прошлым вечером он этак бодренько поведал Манасэ — мол, обычные поиски лагеря бандитского ни к чему не привели, видимо, необходимо будет другую стратегию избрать — похитрее. Нагато, тоже на встрече присутствовавший, так, несчастный, и извертелся весь — все ждал, когда же Кадзэ про засаду лесную упомянет? Не дождался. Вместо этого Кадзэ вступил с князем в долгий, отвлеченный спор о том, какой из стилей поэтических приятнее для слуха и утешительнее для сердца — хайку трехстрочная или старинная пятистрочная танка? Вот тут Манасэ наконец-то себя в родной стихии почувствовал, тотчас скучать перестал, живо принялся собственные доводы приводить — и затянулась беседа о поэзии на несколько часов. В течение всего времени Нагато, согласно правилам этикета, пришлось сидеть, выпрямив спину и поджав под себя ноги, всем своим немалым весом навалившись на колени и вывернутые пятки. Вскоре ему так худо стало — не знал, каким богам молиться и каких демонов заклинать, лишь бы совершенно непонятный ему разговор поскорее закончился! И что же? Всякий раз, когда спор начинал несколько затухать, проклятый ронин, чтоб ему сдохнуть в муках, приводил очередной тонкий довод — а одержимый поэзией Манасэ закатывал длиннющую речь, дабы этот довод парировать! Скольких смертей пожелал мысленно ронину судья в тот вечер — не счесть. Но хуже боли в затекших ногах и спине терзали толстяка два вопроса: какого беса самураю понадобилось именно нынче втягивать светлейшего в длинный спор о поэзии и какого дьявола он ни словом не упомянул о засаде?! К концу же приятной беседы Нагато еле на ноги подняться смог, домой чуть не на четвереньках приплелся…

Подошел Кадзэ к клетке угольщика и невольно поморщился от зловония. Надо же, тюремщики Дзиро даже в уборную не выпускали! Он, конечно, честно пытался справлять нужду в дальнем уголке клетки, но, учитывая, мягко говоря, ограниченные размеры узилища, результат подобной чистоплотности был скорее символическим, нежели практическим.

Старый угольщик поднял на Кадзэ усталый покорный взор.

— Тебе хоть воду-то дают? — спросил самурай тихо.

Дзиро не ответил, однако кивнул слегка.

— А кормить кормят?

Старик покачал головой — нет, мол.

Из кармашка в рукаве Кадзэ вынул большой рисовый колобок, завернутый в свежие листья. Протянул сквозь деревянные решетки клетки, всунул в дрожащую ладонь Дзиро. Угольщик в единый миг сорвал обертку и принялся яростно, давясь и захлебываясь, поглощать рис.

— Ты бы поосторожнее ел, — посоветовал Кадзэ спокойно. — Глупо, знаешь ли, выйдет, коли ты сейчас насмерть рисовым колобком подавишься. Зря, что ли, я стараюсь изыскать способ вызволить тебя отсюда?

От изумления злосчастный Дзиро даже есть на мгновение перестал. Тусклые глаза ожили, сверкнули, а потом в уголках их заблестели слезы.

— Немедленно прекрати реветь! — сказал Кадзэ резко. — Ненавижу слабых людей. Нет у меня к ним жалости. Слишком много беззащитных да несчастненьких нынче в землях наших развелось — право, утомительно. Ответь-ка лучше: где бандитский лагерь, знаешь?

— Откуда ж?

— Тогда, похоже, застрял ты в клетке этой надолго. Мне в лагерь надо попасть, взглянуть там кое на что. На то, что, верно, сможет помочь вытащить тебя отсюда.

Дзиро на минуту призадумался, а после пробормотал:

— Аой…

«Аой» означало по-японски «любовь».

— Какая любовь?! — вопросил Кадзэ ошалело.

— Да не любовь, господин. Аой. Имя женское — слыхали? Потаскушка одна, из местных. Вдовушка молодая. Деревенька у нас бедная, сами, поди, видали. А она и деньги направо и налево швыряет, и наряды да побрякушки дорогие меняет. Откуда? В наших местах только бандиты и богаты. Вот, верно, они ей и подкидывают.

Кадзэ посмотрел на сгорбленного человека в клетке. Заметил весело:

— Любопытно-то как! Несколько дней в клетке и разум твой обострили, старик, и язык развязали! Отлично. Слушай, а может, тебе, когда я тебя из клетки этой вытащу, сделать похожую, поставить у себя дома да залезать в нее время от времени?

Насвистывая, он вышел из зала суда.

— Будьте осторожны, господин! — прокричал угольщик вслед.

В тот же день, но уже ближе к вечеру, Аой высунулась из двери своего дома и тщательно оглядела деревенскую улицу. Вышла. Она прекрасно знала: в такой крошечной деревеньке, как Судзака, и мышь незамеченной соседями не проскочит, а уж куда пошла да когда вернулась молодая женщина, все кумушки орлицами следят. Поэтому в руки она предпочла взять большую плетеную корзину, прикрытую сверху тряпицей. Мол, пошла себе по грибы да пошла, и ничего тут такого нету. С самым невинным видом просеменила по деревне, а после поспешила в окрестные, лесом поросшие холмы.