Чтение онлайн

Вот так вот… А дни бегут, вот уж тридцать лет, коль не поболе, как живет Дзиро — вдовец бобылем. Говорит он ныне с покупательницами совсем не так охотно, как когда Юко жива была, — но торговля идет, берут у него уголек, не одним хозяйством крестьянским пробавляется.

Правда, платят Дзиро чаще всего не деньгами, а рисом, — но и то ладно. На рис тоже много всего полезного выменять можно — хоть материи, хоть утвари, хоть съестного. А то как бы без жены да детишек управляться? Кто, коль не сожительница с дочками, для крестьянина ткет да шьет? Кто, коль не сыновья, в огороде работает? А Дзиро — один на свете. Конечно, понимает он — не будь он единственным угольщиком на все селение, давным-давно рухнула бы его торговлишка, уж больно молчалив. Только никому больше неохота угольщицким делом заниматься. Хлопотное оно, а порой еще и опасное.

Тем утром у Дзиро кошки на сердце скребли: как ни крути, а с каждой из женщин нынче поговорить придется. И не просто поговорить, а еще и выслушать от каждой пару ласковых. Он ведь цену на уголь поднимает.

Вчера поднялся он высоко в горы — уголь покупать у углежога, что там стоит. И в кои веки пожалел, что молчуном родился, — так захотелось высказать подлецу все, что на душе накипело, когда заявил тот — ныне за уголь платить вдвое против прежнего придется. Потому как большую опасность теперь углежоги терпят — а все из-за банды господина Куэмона.

Орать, ясное дело, Дзиро не стал. Просто охнул, перекосился да уставился на углежога с немым укором. Наконец выговорил все ж таки:

— Нет. Слишком дорого. Я у кого другого куплю.

— Купи, друг, коли найдешь, — пожал углежог плечами. — А только нету больше никого. Кинтаро зарубили на прошлой неделе. Я один в этих местах проклятых и остался.

— Как это — зарубили?! — не поверил своим ушам Дзиро.

— А так. Пришли, слышь, вольные молодцы, соли да мисо потребовали, а Кинтаро, я так понимаю, ворчать вздумал. Я когда его в последний раз видел — орал он, дескать, соль у него и так уж почти вышла, а ежели последнее разбойникам отдавать — откуда взять соль да саке, чтоб богу печей приношение сделать, когда уголь жжешь? Дураком родился — дураком и помер. Что — ко мне бандиты не ходят? То того им, то этого! А я даю, не прекословлю. Соли, саке да мисо завсегда купить можно, а жизни новой не купишь.

Углежог развел руками — что, мол, против силы поделаешь?

— Глупо в одиночку против молодцев вольных вставать.

— Эх… Тяжко нынче в наших местах жить стало, — пробормотал Дзиро.

— Что верно, то верно. А кто, я спрашиваю, всему виной? — Углежог посмотрел на Дзиро выразительно, ожидая ответа.

Отвечать Дзиро не стал. Во-первых, охота была впустую языком чесать, — поди, не с покупательницей говорит. А во-вторых, ума он, что ль, лишился — нового даймё ругать? Как умеет, так провинцией и управляет! Что б теперь сделать? Непонятно. Думал Дзиро, думал — ни до чего хорошего не додумался. Только и смог, что протянуть углежогу кожаную флягу отменной деревенской самогонки.

— Вот, — выговорил. — Держи, друг.

Надо же, только что переговоры деловые вели, а тут — нате вам, подарочек дружеский! Подивиться бы углежогу, но — нет. Сложная душа у японского человека, тяжко и помыслить, в каких переплетениях симпатии да торговли он дела ведет. Разговор — взятка — товар… надо ж, и Дзиро в искусстве этом понаторел. А что неловок еще, — ну, подучится!

— Вот благодарствую, — ухмыльнулся углежог. — Слышь-ка, друг, — я ж не зверь! Понимаю преотлично: нет у тебя с собой деньжат, чтоб, значит, по новой цене мне заплатить. А чего ж? В долг отдам. Сам по новой цене продаю, все понимаю. Ничего, в следующий раз вернешь. Ишь, засмущался… Брось. Сядь к огоньку. Погрейся. Выпить желаешь? От самой деревни шел… промерз небось до костей!

Коль приглашают, отчего б и не присесть? Всю ночь пил Дзиро-угольщик с углежогом. Хорошее было саке — крепкое, сладкое, и ничего даже, что в нем порой зернышки риса плавали. Отменная самогонка, чистейшая! Углежог, осатаневший с одиночества в горах, с каторжной работы рубить, колоть да жечь деревья, компании и не ждал, а как обрел, чуть с ума от радости не сошел. Какой с Дзиро собеседник? Боги великие! То хрюкнет, то хмыкнет, то с усилием два слова вставит. Но углежогу и то в радость. Ибо каждый из рожденных в земле Ямато знает: говорит человек, как умеет. Главное, чтоб душу в разговор вкладывал. Слова? Да черта ль в тех словах! Углежог вполне себе понимал: всякий жест, всякий вздох угольщика значит не меньше, чем фраза, вслух высказанная. А чем больше саке выпито было, тем симпатичнее ему Дзиро становился…

В общем, хорошо посидели. Оттого-то и проснулся Дзиро следующим утром позже, чем собирался. То есть, конечно, не рассвело еще, но все едино — возвращаться в селение Дзиро приходилось спешно. Небо — темное, звезды привычно бредут своим высоким путем. Когда Дзиро влез на гору Фукуто — не удержался, посмотрел на «Небесных влюбленных» [1] — эх, как уже близки друг к другу! Скоро свидятся наконец, — а там и праздник, день наступления осени. Но пока осенью и не пахнет, тепло, что в разгар лета!

Дзиро торопливо взвалил на спину корзину с углем. Сунул неловко в руки углежогу деньги — сколь с собой принес. И побежал бегом. Вот уже и тропинка, что к перекрестку ведет, а уж от перекрестка — рукой подать до деревни. В голове все одно крутится: ну как же ему, несчастному, покупательницам объяснять, с чего это цены на товар вдруг до небес взлетели?! Нет. Не умеет он говорить красиво да складно, — убивайте, не умеет! А тут ведь речь цельную произносить придется, — нет, так и побить могут… Уж солнце взошло, растопило едва не весь туман, что на дне долины укрывался, осветило приникший к земле горный клевер хаги, — а Дзиро все шел да думал: что ж в деревне сказать?

Объяснить внятно, с чего бы это он так цены на уголь поднимает, не получалось никак. До того Дзиро задумался — и тело-то человеческое на перекрестке не враз заметил. Вот как натолкнулся на него в бледном тумане утреннем, так и понял, что судьба привела увидеть…

Лежало тело прямо посередь перекрестка, на котором четыре дороги сходятся. Одна к востоку ведет, к селению Судзака, где Дзиро обитает. Вторая — к северу, за границу провинции, в соседние земли Удзен и дальше, вниз, к приречью. Третья — к югу, в деревню Хигаши, а оттуда — в провинцию Рикудзен. А последняя дорога — та, по которой Дзиро сейчас спускался. В горы она бежит — аж до самого пика Фукуто.

Взглянул Дзиро — мужчина. Лет тридцати, может, чуть постарше. Кимоно на нем коричневое, а штаны — хакама — серые. Скромная, приличная одежда странника, собравшегося в долгий путь. Ноги раскинуты, одна сандалия пропала. Вторая осталась, видно, покрепче к щиколотке крепилась. Обычная сандалия, соломенная, и грубой веревкой подвязана. Может, паломник, что на богомолье шел?

Волосы в простой низкий пучок увязаны — купеческая прическа. Лицо навеки исказила гримаса боли. А глаза закрыты, словно не хотел человек на мрак смертный смотреть, как ребенок, что, тьмы боясь, покрепче зажмуривается.

А в спине стрела торчит. Из раны струйка крови бежит, стекает по плечу на землю, прямо под голову убитому. Хорошая стрела, дорогая. Древко у нее прямое, темного, отлично отполированного дерева, а оперение — серое, тщательно и красиво подогнанное.

Ну мертвец — и что теперь? Мало ль Дзиро на своем веку мертвецов видал! И по правде говоря, многие из них скверную смерть приняли. А дивно ль? В земле японской триста лет войны междоусобные шли, не стихая. Клан с кланом насмерть резались. До сих пор еще отголоски тех войн отдаются. Ничего, стало быть, странного. Но все же взять да наткнуться, этак запросто, на человека убитого! Испугался Дзиро.