Чтение онлайн

Некоторое время Элизабет молчала. Уикхем не омрачал их счастья и не мог нарушить полного — молчаливого или выраженного словами — доверия между ними. Если это не счастливый брак — то какой тогда счастливый. О прошлой дружбе Уикхема с Элизабет ни один из них не упоминал из деликатности, оба разделяли нелицеприятное мнение о его характере и образе жизни, и Элизабет поддерживала мужа в решимости никогда не принимать его в Пемберли. Из той же деликатности она никогда не упоминала о предполагаемом тайном бегстве Джорджианы, в котором Дарси видел желание Уикхема наложить лапы на наследство сестры и отомстить за прошлые воображаемые унижения. Ее сердце было настолько полно любви к мужу и веры в его суждения, что в нем не находилось места для критики; она не могла допустить, чтобы в отношении Джорджианы он действовал бездумно или беззаботно, но, возможно, пришло время, когда брату и сестре надо откровенно поговорить и взглянуть в глаза прошлому, каким бы болезненным оно ни было.

— Дорогой, а что, если это молчание между тобой и Джорджианой ошибка? — мягко сказала Элизабет. — Не будем забывать, что ничего ужасного не произошло. Ты вовремя приехал в Рамсгит, Джорджиана открылась тебе и почувствовала облегчение. Мы даже не можем быть уверены, что она на самом деле бежала бы с ним. Ты должен научиться смотреть на нее, не вспоминая о том, что болью отзывается в вас обоих. Я знаю, она мечтает чувствовать себя прощенной.

— Прощать надо меня, — сказал Дарси. — Смерть Денни, наверное, впервые привлекла мое внимание к собственной безответственности, и не одна Джорджиана пострадала от моей небрежности. Уикхем никогда не бежал бы с Лидией, не женился на ней и не вошел в вашу семью, если б я смирил гордость и рассказал о нем правду, как только он появился в Меритоне.

— Ты вряд ли мог это сделать, не выдав секрета Джорджианы, — сказала Элизабет.

— Одно предупреждение в нужном месте — вот и все. Но зло началось еще раньше, когда я принял решение забрать Джорджиану из школы и передать ее заботам миссис Янг. Как мог я быть так слеп, так невнимателен, так пренебрегать элементарными мерами предосторожности, я, ее брат, ее опекун, кому мать и отец доверили заботу о ней и ее благополучии? Тогда ей было всего пятнадцать, и в школе она страдала. В этом модном и дорогом заведении отсутствовала забота, там прививали гордость и условности светского общества, не давали качественного образования, не воспитывали здравомыслие. Джорджиана не могла там оставаться, это правда, но она не была готова и ни к чему другому. Она, как и я, робкая и неуверенная в обществе; ты сама это видела, когда вместе с мистером и миссис Гардинер впервые сидела за столом в Пемберли.

— Я видела также то, что вижу постоянно, — доверие и любовь между вами.

Дарси продолжал, как будто она ничего не сказала:

— Я поместил ее в лондонскую частную школу, а потом одобрил переход в Рамсгит! А ей хотелось в Пемберли, в родной дом. И я мог привести ее сюда, найти подходящую леди в компаньонки, возможно, гувернантку, чтобы продолжить образование, которым в основном пренебрегли, находиться здесь самому, даря ей братскую любовь и поддержку. Вместо этого я отдал ее под опеку женщины, которую даже теперь, когда она мертва и неподвластна земным законам, я буду всегда считать олицетворением зла. Ты никогда не спрашивала, но, должно быть, недоумевала, почему Джорджиана не осталась со мной в Пемберли, единственном родном ей месте.

— Признаюсь, иногда недоумевала, но после того как увидела вас вместе, уже не могла поверить, что у тебя были другие мотивы, помимо ее счастья и благоденствия. Что касается Рамсгита, то находиться там и дышать морским воздухом могли посоветовать врачи. Возможно, Пемберли, где умерли ее родители, пронизывала печаль, а твоя забота о делах поместья оставляла для Джорджианы меньше времени, чем ты хотел бы. Я видела, как она рада жить с тобой, и не сомневалась, что ты всегда был для нее любящим братом. — Элизабет замолчала, а потом продолжила: — А что полковник Фицуильям? Ведь он тоже был опекуном. Наверное, вы и с миссис Янг разговаривали вместе?

— Да, действительно. Я послал за ней карету, чтобы спокойно побеседовать в Пемберли, а потом пригласил ее остаться на обед. Оглядываясь назад, я вижу, как легко она манипулировала двумя впечатлительными молодыми людьми. Она казалась идеальной воспитательницей для девушки. Прекрасно одета, ведет себя как леди, хорошо образована, симпатизирует молодым, безукоризненные манеры, ни в чем не упрекнешь.

— У нее были рекомендации?

— Еще какие! Конечно, все поддельные. Мы поверили в их подлинность, потому что были очарованы ее внешностью и посчитали, что она больше других подходит нам, и хотя следовало списаться с так называемыми прежними работодателями, мы этого не сделали. Только один отзыв оказался подлинным — от ее сообщницы, и был такой же лживый, как и ее собственное резюме. Я думал, что рекомендациями займется Фицуильям, а он не сомневался, что это я буду держать все под контролем; Фицуильяма отозвали в полк, и он приступил к своим непосредственным обязанностям. Вся тяжесть вины падает на меня. Я никого не оправдываю, но тогда виноват был я.

— Это была трудная задача для двух молодых неженатых людей, даже если один из них брат девушки. Неужели не нашлось какой-нибудь родственницы или близкой подруги семьи, которую леди Энн определила бы вам в помощь?

— Тут сложная ситуация. Очевидная кандидатура — леди Кэтрин де Бер, старшая сестра матери. Любая другая привела бы к разладу между ними. Но сестры никогда не были близки — слишком уж они разные. Мать всегда уважали за строгость взглядов и чувство гордости, присущее ее классу, но к тем, кто попадал в нужду или оказывался в беде, она проявляла чудеса доброты, а ее суждения никогда не были ошибочными. Ты знаешь, какова леди Кэтрин, вернее, каковой она была. Только твоя доброта после ее огромной потери способствовала смягчению ее сердца.

— Думая о недостатках леди Кэтрин, я первым делом вспоминаю ее визит в Лонгборн и ее решимость вызнать, была ли у нас помолвка, и, если была, разрушить то, что нас соединило.

— Когда она проговорилась, как ты отреагировала на ее вмешательство, я понял, что у меня есть надежда, — сказал Дарси. — Но ты была уже взрослая женщина, и гордости у тебя хватало, чтобы вынести оскорбительное высокомерие леди Кэтрин. Для пятнадцатилетней девочки такая опекунша — провальный выбор. Джорджиана всегда ее побаивалась. В Пемберли часто присылали приглашения для сестры погостить в Розингсе. Леди Кэтрин предлагала, чтобы гувернантка ее дочери занималась и с кузиной, — пусть они воспитываются как сестры.

— Она надеялась породниться еще ближе. Леди Кэтрин дала мне понять, что ты предназначен для ее дочери.

— Это была ее идея — не матери, и еще один повод не делать ее опекуншей. Но как ни осуждаю я вмешательство тети в дела других, в данном случае она продемонстрировала бы больше здравого смысла, чем я. Миссис Янг не сумела бы ее обмануть. Я ставил на карту счастье Джорджианы, а по сути, и жизнь, отдавая ее во власть этой женщины. Миссис Янг с самого начала знала, чего хочет, и Уикхем всегда был частью ее замысла. Считая своим долгом знать все, что происходит в Пемберли, он рассказал ей, что я ищу компаньонку для Джорджианы, ну а она, не теряя времени, предложила свою кандидатуру. Зная способность брата очаровывать женщин, миссис Янг понимала, что для него лучший способ добиться того положения, на которое он претендовал, — это женитьба на богатой, и в жертвы выбрали Джорджиану.

— Значит, ты думаешь, к моменту вашей первой встречи они уже замыслили эту коварную интригу?

— Несомненно. Побег планировался с самого начала. Уикхем сам признал это при нашей встрече на Грейсчерч-стрит.

Некоторое время они сидели в молчании, глядя, как поток завихряется в водовороте и крутится поверх плоских речных камней. Потом Дарси заговорил вновь:

— Но есть еще кое-что, о чем нужно сказать. Как мог я быть таким бесчувственным, таким самонадеянным, когда старался отдалить Бингли от Джейн? Если б я потрудился поговорить с ней и узнал, как она добра и благородна, то понял бы, что Бингли будет счастливейшим человеком, если завоюет ее любовь. Наверное, я боялся, что если Бингли и твоя сестра поженятся, мне будет труднее побороть любовь к тебе, страсть, все набиравшую силу, которую, однако, я должен был победить. Из-за той тени, которую жизнь моего прадеда набросила на нашу семью, меня с детства приучили, что большое состояние накладывает большую ответственность и что когда-нибудь забота о Пемберли и многих людях, чье благополучие и счастье зависят от него, ляжет на мои плечи. Собственные желания и личное счастье должны всегда отступать на второй план перед этой почти священной обязанностью.

Эта уверенность в том, что я совершаю неправильный поступок, привела к тому, первому, позорному предложению и к еще более постыдному письму, последовавшему за ним, в котором я пытался хоть частично оправдать свои действия. Делая предложение, я сознательно подбирал слова, которые ни одна женщина, относящаяся преданно к своей семье и наделенная гордостью и самоуважением, не могла принять, и после твоего презрительного отказа и моего оправдательного письма я был убежден, что все мысли о тебе навсегда похоронены. Но не тут-то было. Мы расстались, но ты по-прежнему царила в моем уме и сердце, а после того как ты с дядей и тетей посетила Дербишир и мы неожиданно встретились в Пемберли, я уже твердо знал, что люблю тебя и всегда буду любить. Именно тогда я стал без особой надежды показывать тебе, что изменился и могу стать мужчиной, которого ты сочтешь годным себе в мужья. Я походил на маленького мальчика, который хвастается игрушками, мечтая, чтобы его похвалили.