Чтение онлайн

Отказавшись от ужина и рассеянно пожелав «спокойной ночи» Аристарху, Ольга, слегка покачиваясь на каблуках и цепляясь рукой за перила, побрела к себе в номер на второй этаж, чтобы, постояв несколько минут под горячим душем, юркнуть под одеяло и смежить, наконец, покрасневшие и чуть припухшие веки.

Повернув в замке ключ, она открыла дверь и несколько секунд постояла в дверном проеме, отчего-то не решаясь войти в комнату — из освещенного коридора она казалась черным пятном, провалом в пространстве. При наличии воображения его можно было принять за вход в иное измерение, другой, параллельный мир, населенный бесплотными сущностями.

Наконец Ольга вошла и включила свет. В следующую же секунду ноги отказались ее держать.

Она привалилась спиной к стене и медленно съехала по ней на пол: в небольшом помещении царил тот же кромешный хаос, что и в комнате Ауэрштадта. Казенные стулья и тумбочка валялись на боку, стол был сдвинут с места. Ольгины белье и одежда, столь тщательно разложенные прежде по полочкам встроенного шкафа, были безжалостно выброшены наружу. На полу около кровати белели сорванные с матраса и подушек простыни и наволочки. Оказавшаяся под столом печатная машинка «Юнис» — любимая игрушка Ольги — также являла собой печальное зрелище. Футляр и крышка с нее были сбиты, и машинка, тускло отблескивая металлическими внутренностями, напоминала скелетик небольшого зверька. Даже обои во многих местах были сорваны.

Все выглядело в точности так, как и в комнате покойного швейцара — с той лишь разницей, что пол и валявшиеся на нем вещи не были покрыты слоем перьев и пуха: в отличие от тюфяка Ауэрштадта выданные Ольге во временное пользование подушки и матрас были изготовлены из поролона. Впрочем, и их тоже весьма основательно покромсали.

Ольга ощутила безмерное утомление. Тайны начали ее тяготить. Ей не было жаль разбросанных вещей, порушенного казенного уюта, планов отоспаться, которым, по-видимому, не суждено осуществиться. Она жалела о том, что вообще влезла в это дело и положила на него ровно столько сил, сколько понадобилось бы ей, чтобы восстановить утраченное душевное равновесие. Ведь именно за этим — и ни за чем другим — она приехала в Усольцево. Но прошло совсем немного времени, и ей захотелось перемен. И вот тогда-то судьба ненавязчиво дала ей понять, что события этой быстротекущей жизни суть тлен и суета сует и заботиться следует, прежде всего, о душевном покое.

Она расплакалась. Сидя на полу в разгромленной комнате, она сотрясалась от рыданий, пытаясь вместе со слезами освободиться от нахлынувшего на нее чувства потери и душевной пустоты. Для того чтобы опять наполнить смыслом свое существование, ей требовалось участие другого человека — доброго, сильного и любящего, способного оградить ее от мерзости жизни, сжать в крепких надежных объятиях. И Ольга такого человека знала.

Поднявшись на ноги, она прошла в ванную комнату — единственное место в номере, оставшееся нетронутым. Там, сбросив на кафельный пол одежду, она встала под душ и с наслаждением отдалась ласке горячих упругих струй. Насухо вытерлась, тщательно почистила зубы и расчесала волосы. Вернувшись в разгромленную комнату, Ольга подняла с пола джинсы и бледно-сиреневую футболку, натянула их на себя. Потом облачилась в туфли из мягкой кожи на низком каблуке, бросила напоследок взгляд на свое отражение в зеркале и, переступив через груду валявшихся вещей, вышла из номера, прикрыв за собой дверь.

Аристарх сидел у себя в номере-люкс, пил кофе и рассеянно посматривал на экран телевизора. Временами его посещали любопытные мысли по «делу Ауэрштадта», но обсудить их было не с кем — Ольга ушла спать, а об администраторе Меняйленко не было ни слуху, ни духу. Тем не менее, он сознательно заставлял работать свой мозг, создавая длинные цепочки умозаключений, а потом, будто играя, рассыпал их на составляющие элементы, чтобы через минуту снова взяться за изобретение очередной головоломки. Без этой своеобразной гимнастики ума Аристарх заскучал бы еще больше — не так, совсем не так, по его мнению, должен был закончиться этот вечер.

И вдруг он вспомнил об Ольге. Сегодня они перешли на «ты», и от этого его охватила легкая элегическая грусть — начало романа настоятельно взывало к продолжению. Признаться, Аристарх с детства терпеть не мог детективов и ничего в этом жанре кроме Артура Конан-Дойла не читал и, если бы не Ольга, давно бы уже оставил сюжеты с похищением картины и загадочной смертью Ауэрштатда на попечение Меняйленко и укатил бы после открытия вернисажа домой в Москву.

— Ну, и что же мне помешало? — вслух произнес Собилло. Поднявшись с кресла, он прошелся по комнате, чтобы задернуть шторы и налить себе из пузатой бутылки рюмку любимого коньяку «Фунтадор». — Неужели влюбился? Ха-ха-ха, ваша светлость, вы делаете успехи, — обратился он к себе в третьем лице. — Влюбляетесь в первую же попавшуюся хорошенькую девушку. Как-то это легкомысленно, вы не находите? Тем более, для Главного герольдмейстера. — Аристарх плюхнулся на диван и бездумно уставился на кремовую штору.

В его душе совершалась трудная работа. Привычный мир — такой комфортный и устроенный во многом в соответствии с его желаниями, — неожиданно подвергся атаке извне, причем с той стороны, откуда нападение не ожидалось. Пережитая в юности трагедия, когда из-за одного неосторожно сказанного им слова выбросилась из окна его однокурсница, стала для Аристарха своего рода прививкой от влюбленности. Прививка эта действовала на протяжении вот уже почти пятнадцати лет и надежно оберегала покой Собилло от покушений со стороны тех женщин, которые в него влюблялись.

Ольга, правда, о любви с ним не заговаривала. Казалось, она сама вполне сознательно сторонилась подобных тем и предпочитала рассуждать не о нежных чувствах, а о ходе расследования. Но это-то как раз больше всего и задевало его.

Подобный феномен требовал объяснения, и Аристарх, взявший себе за правило всегда смотреть в лицо правде, какой бы горькой она ни была, вынужден был признать, что «прививка от влюбленности» не оказала своего привычного действия и он испытывает к Ольге далеко не дружеские чувства. Или, скажем так, не только дружеские. После долгого разглядывания шторы Аристарх окончательно укрепился в этом выводе, о чем во всеуслышание заявил:

— А ведь верно, я в нее влюбился. Остается только узнать, насколько серьезна эта болезнь и долго ли она протянется?

Поставить себе окончательный диагноз ему так и не удалось, потому что в дверь постучали. «Уж не Меняйленко ли?» — с удивлением подумал Аристарх и, запахнувшись поосновательнее в шелковый стеганый халат со шнурами, пошел открывать.

Он удивился еще больше, когда обнаружил за дверью предмет своих вечерних грез, легкомысленно облаченный в джинсы и просторную футболку, под которой не угадывались признаки белья.

— С кем это вы говорили? — с порога спросила Ольга. — Я слышала в вашей комнате голоса. Я не помешала?

— Ты не можешь мне помешать, Оля, — сказал он, намеренно делая ударение на обращении «ты» и пропуская гостью в номер. При этом он обратил внимание на непривычную бледность ее лица и встревожился, хотя и не подал виду. — Тем более, я пребывал в полнейшем одиночестве. У меня, знаешь ли, есть глупая привычка рассуждать вслух.

— Правда? — с отсутствующим видом переспросила Ольга, усаживаясь на диван. — И у меня тоже такая привычка есть, только я не считаю ее глупой. — Она помолчала, жалобно посмотрела на Аристарха и выпалила: — У меня был обыск. Разгром учинили почище, чем у Ауэрштадта. Я только что оттуда.

Аристарх от изумления разинул рот. Должно быть, выражение лица в тот момент у него было чрезвычайно глупое, поскольку Ольга улыбнулась, хотя и через силу.

— Я закрыла комнату на ключ. До приезда Меняйленко ничего не хочу трогать. Пусть полюбуется. И на разгром, и на то, что я нашла в комнате швейцара.

Аристарх не знал, что и сказать. Потом ему пришло на ум, что Ольгу следует подбодрить, и он налил ей и себе «Фунтадора». Она вцепилась пальцами в пузатую рюмку, но пить не стала.